Вне дома

                                                Леонид Ватник

        Выпуск 3(45)

       Предисловие с посвящением
       Всё течёт, всё извращается. Последние лет 200 служитель муз сначала драпировался в романтические одежды отщепенца, затем - в серые рубища правдолюбца. Наше время породило моду на персону во фраке, женских колготках и пёстром макияже.Читателю скучно, читателя заедает обыденность. Никому не интересен роман о мазохистах, когда сам автор, как простой смертный,страдает изжогой или ругается с женой из-за немытой посуды. Только психопат в состоянии написать что-либо захватывающее о психопатах.Теперь вы понимаете, что мои близкие совершенно напрасно всполошились, узнав о нетрадиционной тематике моего очередного рассказа.
       Прослыть ненормальным - что может быть лучше!
       Бытует утверждение: "Любовь и голод правят миром". Об этом твердят в 90% написанного. И только минимум посвящён страстям, бурлящим по поводу очищения от всего выпито-съеденного. Если кое-кому почти удаётся избавиться от двух первых инстинктов (любви и голода), то вряд ли найдётся тот, кто избежит последнего.
       Итак, теоретическая база подведена.
       Эти строки посвящаю своей жене Валентине и обещаю отмывать свой чайный стакан с упорством истинного извращенца.

       - I -

       Среди студентов-художников Саша выделялся двумя качествами: девственным интернационализмом и организованностью в быту. Принадлежа по рождению к одной национальности, живя среди другой, учась у третьей и разговаривая на языке четвёртой, он с детства не знал разницы между равенством людей и их одинаковостью. Все национальные отличия остались только в учебниках истории, заявляя о себе по большим танцевальным праздникам. Когда друзья узнали, что он поступил в Таллиннский институт, то каждый советовал ему быть аккуратным с национальными чувствами эстонцев. Саша соглашался, но про себя думал: "Порядок вещей таков, что все мы - люди, все мы - человеки". Слово "порядок" было любимейшим в его лексиконе.

       Неудивительно, что веселье студенческого общежития, ночные вылазки к таксистам за выпивкой, никотиновые кошмары с вечера до утра - всё это было ему противопоказано. Бурным разговорам о политике и искусстве он предпочитал раннее вставание и слякотную дорогу в институт на утренний рисунок. Но не встанешь свежим, когда комната похожа на вокзал - недосыпание стало его проклятием. Промаявшись первый год, он решил, что второго такого не перенесёт. Зависимость от капризов квартирной хозяйки его тоже не устраивала. Оставалось одно: искать студию.

       С досоветских времён в Таллинне сохранилась традиция художественных ателье. Так именовались полусырые или совсем сырые подвалы. Атакуемые армадами крыс, заливаемые канализационными реками, художники зубами держались за эти островки индивидуальной свободы. Каждая институтская кафедра передавала наличные студии третьекурсникам. Младшему втиснуться в эту очередь было сложно, но Саше удалось. Правда, до этого он досыта настоялся в очередях жилконтор, налазился по склизким подземным ходам, натаскался по улицам, выискивая затянутые паутиной, никем не востребованные подвальные окна. На всю жизнь сохранил он странную привычку оценивать заинтересованным взглядом цокольные проёмы.

       Иногда удача приходит к упорным. Выпускница двухлетней давности нашла себе помещение поприличней. То, что она освобождала, не потребовалось никому. Саша решил, что эстонских студентов отпугнул номер дома 13, а русскоязычных - название улицы Хернэ. В остальном всё ординарно: мыши и гниль. Правда, отсутствовал туалет, но наш студент-соискатель успел изучить планировку двухэтажных деревянных домов: в общий коридор выходят двери квартир, и в этом же коридоре - общий туалет. Второй этаж повторяет первый. Ему, официальному пользователю подвала, должен быть доступен хотя бы один из двух. Слегка помявшись, бывшая студентка призналась, что 6 лет назад тонировала химикатами скульптуру при открытых окнах, так все жильцы сбежались и, к тому же, у неё в эстонском слишком сильный акцент. Вот и не дают ей ключей ни от подъезда, ни от туалета; хорошо, что она приходила поработать только на час-другой. А ходить жаловаться не стоит - можно в два счёта всего лишиться. Недоброе чувство шевельнулось в Сашиной душе. Однако, пока он, делая ремонт, не ночевал, беспокоиться было не о чем.

       Но пришёл день вселения, и Саша решительно нажал кнопку подъездного звонка. Неспешный в движениях дядька отпер дверь. Саша быстренько выпалил всё: и кто он, и откуда, и что не будет шуметь и отравлять, и что будет следить и убирать, пожалуйста, дайте ключ. Сначала лицо дядьки не выражало ничего, кроме скуки, но постепенно, к концу Сашиной речи, он преобразился. Подобно местному ракушечнику, ломкому при добыче, но несокрушимому через годы и века, человек налился каменным, необоримым молчанием. Жгучий лёд голубых глаз вонзился в Сашино сердце. Ненависть! Твой всесветный язык не требует перевода.

       Ещё минут пять Саша лопотал нечто невразумительное. Потом вяло повернулся и пошёл к себе. До заката, до первых звёзд его душа сиротливо блуждала в развалинах мироздания, и на каждом обломке было начертано: "За что? За что?!" Но дьявол плоти требовал своего, и в сумерках из подвала вышло существо, стоявшее ближе к животному миру, нежели к человеческому. Инстинкт закружил его по дворам и тупикам, толкал в тёмные проулки и подворотни, привёл к чёрному ходу покосившегося, дряхлого дома. Жильцы этой развалюхи не блюли национальную идею - задняя дверь была беспечно открыта. А отсутствие замка в туалете второго этажа свидетельствовало не просто о беспечности, но и о прямом предательстве. Саша благословил предателей.

       Четыре года жил он в ателье, четыре года пробирался волчьей тропой к заветной двери, серой тенью взлетал по неверным ступеням, нырял в кабину непойманный, неузнанный. С того времени началось перерождение Александра. Нет, он не обозлился на местных жителей. Наоборот. На весах разума взвесил чувства и потребности миллионного народа и свои личные чувства и потребности. Пропорция между единицей и миллионом поразила его. Он пришёл к выводу, что мелкая унитазная проблема и масштабность исторических задач - вещи просто несоизмеримые. Более того. Ощутив себя травинкой у подножия Гималаев, Александр понял, что достаточно лёгкого толчка - и лавина чёрных страстей его уничтожит. Надо самому стать частью этих гор, слиться с вечно торжествующей массой.

       Все эти страхи и умозаключения требовали: определиться с личным статусом, решить проблему родной земли, на которой стоял бы неколебимо его собственный национальный туалет. Он жаждал нового порядка в своём космосе - и получил его.

       - II -

       По утверждению медиков, человеческий организм полностью обновляется каждые семь лет. Изменившись физически и духовно, победив Голиафа интернационализма, бывший студент по праву стал именовать себя Давидом. А с таким именем путь один: на юг, на родину предков, в марево иллюзий, сказаний, восторгов. Давид Александрович воспринял временные трудности на новой родине как естественную плату за счастье возвращения в лоно своего народа.

       Вот и сейчас благообразный старик в кипе высмотрел его в толпе на бирже труда, позвал работать. Старик оказался хозяином нескольких жилых комплексов, где обосновались верующие ортодоксального направления. Предстояло цементировать протекающую террасу квартиры 4-го этажа. Напарником и старшим в работе был назначен Соломон Юрьевич -полугодовой старожил страны. Я не буду пересказывать биографию Соломона, но в его мудрости мы ещё убедимся.

       Итак, дверь открыла обвешанная детьми женщина средних лет. Молча, как положено верующей, не поднимая глаз на вошедших мужчин, провела на умытую восходом террасу. Утро набухало тропическим бутоном. В прохладе, весело работа началась. Хорошо! Воздух - мёдом, прибой домов - молоком, лопата - игрушкой. Первые часы промелькнули и растаяли. Ближе к полудню Давид взял минутный перерыв и быстренько забежал в квартиру, попросил разрешения пройти в туалет. Женщина, изучая накаляющиеся небеса, отрицательно качнула головой. Он повторил затверженный текст, сопровождая его вполне пристойными  красноречивыми жестами. Настойчивость не пробудила в ней никаких эмоций: так лист скользит по стеклу, безмолвно, бесследно. Наверняка она не была глухой - мгновенно реагировала на вопли детей. Но упорный пролетарий обладал для неё нематериальной, нечеловеческой прозрачностью.

       Ни с чем вернулся Давид Александрович к напарнику, объясняя себе всё происходящее незнанием родного языка. Плохим оказался не только язык. Замешивая раствор, Соломон Юрьевич просветил неофита: в каждой квартире этих домов - по два туалета. Один посещается после приёма молочной пищи, другой - после мясной - и никаких перемешиваний. Если ты пил с утра только чай, то и это ничего не меняет: во-первых, заповеди не соблюдаешь; во-вторых, приехал непонятно зачем, мыслишь непонятно как, говоришь непонятно что, и мама-папа у тебя, скорее всего, - не те. Голубое небо Давидовой веры задрожало, пошло свинцовой рябью гнева. Впав в патетику, он заявил, что он здесь по праву рождения - и документ при нём. "Надёжные документы всегда пригодятся, но важнее всего - очиститься духом, воспарить, возрадоваться. А всё остальное - суета сует", - заключил дискуссию Соломон Юрьевич, берясь за мешок цемента.

       Следующие полтора часа отличались усилением жары и попытками страждущего героя прорваться к заветным дверям. Включившиеся в игру дети, подобно гусиному стаду, подавали сигнал тревоги - в железных латах запрета являлся несгибаемый страж.
 "Где этот гад-работодатель?" - вопрошал Александрович. "Наверное, молится, чтоб нам всем было хорошо, - строго отвечал Юрьевич, - к вечеру придёт с деньгами".Понимая, что до вечера ему не дожить, Давид выглянул за парапет. Тёмными картами окон многоэтажки глядели на зелёный пятачок редкого кустарника. Всё! Мышеловка захлопнулась! Руководствуясь остатками здравого смысла, он развернулся к напарнику: "А ты, ты-то как устраиваешься?" Соломон невозмутимо достал из сумки широкогорлую с крышкой посудину - и тут же использовал её по назначению.

       На бесконечной лестнице духовного восхождения бывший художник стоял на нижних ступенях и ощутить радость ближнего, как свою, не сумел. В эти минуты страдалец от веры узнал подлинную глубину народного выражения "моча ударила в голову": то давнее, звериное подкатывалось всесокрушающей волной.
       Нецензурно ругаясь, помчался он с террасы мимо баюкающей дитятю хозяйки, мимо фотографий суровых в своём благочестии старцев, мимо плотно закрытых дверей и перильных решёток. В полёте он расстегивал брюки. Ярость смягчила приземление в колючую клумбу. По её глянцевой поверхности твёрдым почерком профессионала расписался Саша горячей струёй. Опалённые губы безумно повторяли: "Здесь мой дом, здесь мой дом, здесь мой дом..."
       Жар полдня мгновенно высушил дерзкие письмена, вознёс их вверх, в голубую прорубь небес и бросил к подножью ледяной, бесконечно далёкой звезды. Там они и остались, наверное, навсегда.
       Возвращаясь вечером с работы, Александр столкнулся с человеком, спокойно выходящим из притротуарных зарослей. Поправив шорты, он равнодушно посмотрел на Сашу и пошёл своей дорогой.