|
Как
молоды
мы
были...
Выпуск
10(52)
В
юности
я не
страдала
депрессией,
я не
знала,
что
такое
английский
сплин
или
русская
хандра.
В
самое
тяжёлое
для
страны
время
я
была
счастлива.
Мне
было
17 лет.
Что
это
было?
Глупость,
эгоизм,
скудоумие?
Возможно,
всё
вместе.
Это
обо
мне
говорит
Козьма
Прутков:
"Если
хочешь
быть
счастливым,
будь
им"
- и я
была.
1937
год.
Воплотилась
в
жизнь
моя
мечта
- я
стала
студенткой
I
Московского
медицинского
института
(I ММИ).
Радость
во
мне
просто
клокотала,
ища
для
себя
выход.
Я
была
богата,
свободна,
независима,
предоставлена
сама
себе.
Да, да,
богата!
Я
получала
140
рублей
стипендии!
Я
могла
купить
моих
любимых
солёных
огурцов
столько,
сколько
я
захотела
бы и
несколько
меньше
менее
любимого
повидла.
В
кухне
под
нашим
с
папой
столом
всегда
стоял
ящик
с
картошкой.
Наезжая,
папа
варил
роскошные
жирные
щи и
гречневую
кашу,
к
которым
я
присоседивалась.
Иногда
днём
мы
стайками
в
перерыве
бежали
проходными
дворами
с
Моховой,
где
тогда
располагались
два
курса
ММИ,
на
улицу
Горького
купить
по
полстакана
сметаны
и
французскую
булочку
- это
тоже
было
прекрасно.
А
московские
калачи!
В
магазине,
сохранившем
фамилию
хозяина
Филиппова,
всегда
были
пышные,
золотистые,
с
хрустящей
корочкой
калачи.
Говорят,
что
Филиппов,
проверяя
качество
калачей,
заставлял
пекаря
садиться
на
них, и
если
после
этого
калачи
сразу
принимали
свою
форму,
считал
их
готовыми
к
продаже.
И
меня
удивляет,
как
такие
предприимчивые,
богатые
и
деятельные
американцы
до
сих
пор
не
постигли
секрета
приготовления
калачей.
Но
главное
моё
богатство
заключалось
в том,
что я
была
обладательницей
"волшебной
книжечки"
на
имя
моего
отца,
по
которой
можно
было
получить
в
любое
время
и на
любой
сеанс
два
бесплатных
билета
в
кино.
В
этот
счастливый
период
мне
удалось
посмотреть,
наверное,
десятки
раз
чудесный
фильм
"Петер"
с
участием
прекрасной
актрисы
Франчески
Галь
и
очень
любимый
мною
фильм
"Музыкальная
история"
с
Сергеем
Лемешевым
и
Зоей
Фёдоровой
в
главных
ролях.
Но,
конечно
же,
особый
интерес
я
проявляла
к
учёбе.
Если
в
школе
надо
было
учиться,
чтобы
поступить
в
институт,
то в
институте
я
училась,
чтобы
стать
хорошим
врачом.
Я
сама
удивлялась
своему
везению:
мне
удалось
отлично
сдать
I
сессию
и, в
частности,
анатомию
("Кости",
где
надо
было
знать
каждую
косточку,
каждый
бугорок
и
дырочку
на
ней).
Училась
я
легко,
вероятно,
помогало
прилежание
и
хорошая
память.
Во
второй
половине
первого
года
обучения
нам
как-то
поручили
на
уроке
биологии
изучить
кровообращение
лягушки.
Вскрыть
живую,
даже
кураризированную,
лягушку
было
свыше
моих
сил. И
на
помощь
мне
пришёл
мой
сосед
по
столу
Илья
Голубчин.
Он
был
старше
меня
на
три
года,
успел
закончить
рабфак,
был
немногословен
и
казался
нам
очень
мудрым.
(Прежде,
чем
что-то
сказать,
он
серьёзно
обдумывал,
у
меня
же
слова
опережали
мысли).
Илья
вскрыл
беззащитную
лягушку,
и мы
наблюдали,
как
бьётся
и
проталкивает
кровь
крохотное
сердечко.
Это
было
чудо
природы!
Но
что-то,
по-видимому,
подействовало
на
Илью.
Он
вдруг
стал
внимательно
посматривать
на
меня:
то ли
я
напоминала
ему
беспомощного
лягушонка,
то ли
Царевну-лягушку,
что
очень
мало
вероятно.
В
этот
вечер
он
пошёл
меня
провожать,
и мы
стали
верными
друзьями
на
долгие
годы.
Илья
был
удивительным
другом.
Верный,
бескорыстный,
глубоко
порядочный,
доброжелательный
и
скромный,
он
никогда
не
обидел
меня
ни
словом,
ни
отношением.
Он
был
красив,
спортивен,
нравился
многим
девочкам;
его
любили
все
мои
подруги,
но он
не
всегда
отвечал
им
взаимностью,
считая,
что
они у
меня
отнимают
слишком
много
времени.
Илья
познакомил
меня
со
своей
семьёй.
Это
была
чудесная
пожилая
пара:
отец,
Абрам
Гдальевич,
работал
где-то
вахтёром,
а
мать,
Ревекка
Соломоновна,
вела
хозяйство
и
растила
двоих
сыновей.
Илья,
старший,
был
ей
советчиком
и
окончательное
решение
в
семейных
вопросах
уже
тогда
принимал
он.
Младший,
легкомысленный
шалопут
Зяма,
был
трудновоспитуем,
плохо
учился,
не
получил
образования
и
приносил
огорчения
семье.
Когда
через
много
лет я
вернулась
с
фронта,
Зяма
был
одним
из
видных
фотографов-портретистов
Москвы
и
работал
по
договору
то с
Мосфильмом,
то со
студией
Горького,
а
позже
- и с
ТВ. Я
любила
эту
семью,
и "старики"
отвечали
мне
взаимностью.
Ревекка
Соломоновна
видела
во
мне
свою
будущую
невестку,
и
Илья
упорно
поддерживал
её в
этом.
Но в
моей
голове
было
в тот
период
столько
ветра
и
мусора,
что
ни о
каком
замужестве
я и не
помышляла.
По
окончании
III
курса
мы
поехали
в
спортивный
лагерь.
Илья
довольно
успешно
занимался
лёгкой
атлетикой,
и я,
несмотря
на
свою
врождённую
неуклюжесть,
справлялась
с
нормами,
необходимыми
для
сдачи
ГТО
("Готов
к
труду
и
обороне").
Я
любила
водный
спорт:
плавала
на
время
с
какой-то
скалкой
в
зубах
(изображавшей
гранату)
и
даже
прыгала
с
вышки.
Тут,
честно
говоря,
сказывалась
не
столько
любовь
к
этому
виду
спорта,
сколько
моя
очередная
влюблённость
в
нашего
тренера
-
стройного,
красивого
Аркадия
Поволоцкого,
не
обращавшего
на
меня,
естественно,
абсолютно
никакого
внимания.
В
лагере
же у
меня
появился
и
враг
в
облике
обычного
двухколёсного
велосипеда,
на
котором
надо
было
проехать
по
ровному
шоссе,
кажется,
500
метров.
У нас
установились
сложные
отношения,
мы
ненавидели
друг
друга:
после
тренировок
я
возвращалась
с
синяками
и
шишками,
а он -
с
искривлениями
и
поломками.
Смена
подходила
к
концу,
а у
меня
ещё
не
был
"сдан
велосипед".
Пришлось
подключаться
к
этому
делу
Илье.
Он
посадил
меня
на
велосипед,
оттолкнул,
и я
помчалась,
как
молния
("не
так
быстро,
но
зигзагами"),
стараясь
удержать
равновесие.
Илья,
как
опытный
спринтер,
успел
добежать
до
финиша,
к
которому
я
приближалась
с
расширенными
от
ужаса
глазами
и
искажённым
от
страха
лицом,
и
вовремя
"вынул"
меня
из
этого
страшного
аппарата.
Друзья
наши,
наблюдавшие
эту
картину,
хохотали
от
всей
души.
А я,
как и
все,
получила
заветный
значок
"ГТО".
Заветный,
потому
что в
моей
необременённой
мудрыми
мыслями
голове
созрела,
на
мой
взгляд,
гениальная
идея:
на IV
курс
пойти
учиться
в
Военную
медицинскую
академию.
Для
этого
у
меня
было
всё
необходимое:
отличная
успеваемость
- раз,
отличное
здоровье
- два
и
значок
"ГТО"
- три.
Эта
мысль
возникла
у
меня
не от
патриотизма
(о нём
я не
думала);
меня
привлекала
большая
стипендия
(600
рублей!)
и...
военная
форма.
Илья
был в
трансе.
Он не
хотел
идти
Академию
и не
хотел,
чтобы
туда
поступала
я, но
буквально
в
последний
день
приёма
документов,
пересилив
себя,
тоже
подал
заявление.
И вот
-
насмешка
судьбы
или
закон
подлости
- его
зачислили,
а
меня -
нет.
Откуда-то
неожиданно
появился
указ:
с
этого
года
не
принимать
женщин
в
Академию.
Для
Ильи
это
был
удар.
До
сих
пор я
испытываю
угрызения
совести
за
все
те
горести,
которые
ему
пришлось
перенести
из-за
моего
легкомысленного
решения.
С
Ильёй
у
меня
связаны
самые
светлые
воспоминания.
Молчаливый,
суховатый,
он
был
удивительно
преданным
другом.
Он
считал,
что я
несправедливо
обделена
любовью,
заботой
и
вниманием
моей
семьи
- хотя
мама,
имея
другую
семью,
продолжала
заботиться
обо
мне -
и
хотел
восполнить
этот
недостаток
своим
вниманием
и
заботой.
Его
беспокоило,
чем я
питаюсь,
не
протекают
ли у
меня
ботинки
-
однажды
он
ночь
простоял
в
очереди
за
ботинками
на
резиновом
ходу,
- что
я не
очень
тепло
одета,
считая
мою
меховую
куртку
профанацией
"на
рыбьем
меху"
и
издевательством
над
человеком.
Это
был
единственный
человек,
который
любил
меня
не
для
себя,
а для
меня.
Он
очень
гордился
моей
самостоятельностью,
моими
добрыми
отношениями
с
окружающими,
моими
успехами
в
учёбе.
В 1938-39
учебном
году
на
Моховой,
на 1
этаже
здания
ММИ,
на
стенде
"Лучшие
из
лучших"
красовалась
и моя
фотография,
не
оставлявшая
никаких
сомнений
в
правоте
теории
Дарвина
о
происхождении
человека.
Но на
такую
"мелочь"
Илья
не
обращал
внимания,
что
можно
объяснить
его
плохим
зрением.
Он
носил
очки,
как
подобает
настоящему
мужчине.
У
Ильи
был
один
недостаток:
он
любил
говорить
стихами
и
получалось
это у
него
часто
неудачно.
Провожая
Илью
на
фронт,
я
сняла
свои
бусы
и
отдала
их
ему.
Всю
войну
и
после
они
были
всегда
при
нём.
Это
уже
были
не
просто
мои
бусы,
а
талисман,
хранящий
его
от
бед. В
первые
дни
войны
весь
его
курс
был
зачислен
в
десантные
войска
и
переправлен
в
Марксштадт
Саратовской
области
(оттуда
незадолго
до
того
были
выселены
немцы
Поволжья).
После
непродолжительного
обучения
десант
был
выброшен
в
тылу
врага
и
расстрелян
в
воздухе.
Оставшимся
в
живых
троим
десантникам,
в том
числе
и
Илье,
удалось
выйти
из
немецкого
тыла
и
присоединиться
к
своей
армии.
Их
встречали
органы
СМЕРШа.
Вина
несчастных
десантников
заключалась
в том,
что
они
ушли
из
тыла
противника
без
приказа
командования
(О
каком
командовании
в
тылу
врага
шла
речь???).
Все
были
судимы
и
получили
по 10
лет
тюрьмы,
заменённых
штрафным
батальоном.
В
одном
из
боёв
Илья
был
тяжело
ранен,
смыл
"свою
вину"
кровью,
а по
выздоровлении
был
направлен
в
полк
командиром
санроты,
каким
была
и я. В
конце
1943
года,
находясь
тоже
на
Центральном
фронте,
Илья
разыскал
меня.
Он
показался
мне
усталым,
постаревшим,
хотя
было
ему
только
27 лет.
На
его
висках
отчётливо
серебрилась
седина.
Мы с
ним
недолго
поговорили
- шли
бои, и
я
была
среди
раненых,
-
всплакнули
и
разошлись.
В
конце
войны
он
прислал
мне
письмо,
в
котором
были
строки
стихотворения.
Я
помню
их и
сегодня:
Как
ты
встретишь
меня,
любимая,
Если
вдруг
у
людей
на
виду
Из
сраженья,
огня
и
дыма
Уцелевшим
к
тебе
приду?
Запорошенный
пылью
дорожною,
Покажусь
на
себя
непохож.
Как
развеешь
ты
думу
тревожную?
Как
тогда
ты ко
мне
подойдёшь?
Или
медленно
с
места
ты
сдвинешься,
Тихо
имя
моё
говоря?
Или
вихрем
на
грудь
ко
мне
кинешься,
Жарким
пламенем,
страстью
горя?
Или
встретишь,
как
гостя
незваного,
Без
улыбки
в
холодных
глазах?
Или
встретишь,
как
друга
желанного,
И от
радости
будешь
в
слезах?
Я
хочу,
чтобы
ты
меня
встретила,
Как
бывало,
без
стонов
и
слёз,
Седины
чтоб
моей
не
заметила
И
морщин,
тех,
что с
фронта
принёс.
Две
последние
строки
передавали
знакомое
многим,
кого
я
знала,
чувство
тревоги.
Людей,
выживших
в эту
войну
и
возвращавшихся
домой,
тогда
волновало,
как
их
встретит
семья,
дети,
возможно,
позабывшие
своих
отцов
за
долгие
годы
войны.
Мы
встретились
только
через
годы.
После
войны
он
был
направлен
на
Дальний
Восток,
а я - в
Копейск.
"Дан
приказ:
ему -
на
Запад,
ей - в
другую
сторону..."
Это -
о нас. В
1949
году
Илья
демобилизовался,
вернулся
в
Москву.
После
12 лет
ожидания
и
уговоров
- а
мне
всё
было
недосуг:
то
институт,
то
война,
то
аспирантура,
то
диссертация
- он
женился.
Его
жену
и
дочерей
я
никогда
не
видела,
но
знаю,
что
младшую
свою
дочь
он
назвал
Наденькой.
В
последний
раз
мы
виделись
в 91-м
году,
на 50-летии
окончания
нашего
родного
I
Московского
медицинского
института.
Надежда
Оцеп |
