Господи! До чего же разными бывают люди с их характерами, интересами, поведением и, конечно, интеллектом, и как редко встречаются личности, оставляющие след в нашей жизни.
Он пришёл к нам, как и Костя, из ГВГ (Главного военного госпиталя), где также работал в отделении главного патолога Советской Армии, доктора медицинских наук, полковника Анатолия Касьяновича Апатенко.
Кандидат медицинских наук Владимир Яковлевич Липец (Володя) был полной противоположностью неугомонному Косте. Его ровесник, он казался старше, степеннее, был тяжёл на подъём, обстоятельный, без бурных проявлений эмоций, так характерных для Кости. Интеллигентный, умный, прекрасно образованный, знающий немецкий и английский языки и даже эсперанто, он занимался у Апатенко, в основном, переводами научных работ. Это ему не нравилось, и он сбежал к нам, в онкологию, на практическую работу. Володя был и остаётся для меня Человеком с большой буквы. Пожалуй, я не встречала других людей, у которых так были выражены чувства соболезнования, сострадания, сопереживания всему живому, сочетающиеся с высокоразвитым чувством долга.

Жизнь не баловала Володю. Его отец, участник Великой Отечественной войны, вернулся с фронта без обеих ног и передвигался на маленькой платформе - тележке на колёсиках. С женой, матерью Володи, он был разведён, и Володя, имея свою семью (жену и сына), работая в двух местах, метался, помогая чем только мог больной матери и искалеченному войной отцу. А помогал Володя всем, кто в этом нуждался. Я не помню случая, чтобы он отказал в помощи и консультации врачу, больному или настырным родственникам больных, хотя мог отказать, мотивируя естественной занятостью, усталостью или состоянием здоровья.
Как и каждый человек, Володя не был лишён недостатков: он был обидчив, очень раним и крайне требователен к себе и другим. Казалось, он просто не может примириться с тем, что "из сосуда выливается только то, что в него налито". Он хотел большего. Меня всегда удивляла непонятная неуверенность Володи в себе, что заставляло его, опытного, знающего врача, постоянно консультироваться и интересоваться мнением других. А может быть, это - не недостаток, а достоинство истинного врача? Кстати, эти его "недостатки" больше мешали ему самому, чем окружающим его людям.

Володя не был фанатом онкологии, не был так неистово "влюблён" в неё, как Костя. Онкология не заслоняла от него других интересов и увлечений, как теперь говорят, хобби. Он интересовался, любил и знал историю, в частности, историю Российского государства. Обладая прекрасной памятью, он помнил все даты, года и месяцы рождения монархов, время их правления, положительные и отрицательные деяния. Кто бы знал, как я завидовала такому объёму знаний! Володя, видя мой интерес к этим вопросам, чертил мне схемы последовательности царствования монархов и увлечённо рассказывал о них, но моя голова не в силах была воспринять всё это. Я была и, к сожалению, осталась абсолютным профаном в вопросах истории. Володя интересовался не только прошлым России, но и её настоящим, много читал, много знал в области политики и имел собственное мнение, которое никому не навязывал.
Самую большую, искреннюю любовь, нежность и сострадание он испытывал… к животным. В своей новой квартире на улице Вернадского он "отвоевал" себе комнату, в которой жили, ели, спали (вместе с Володей) какие-то ущербные кошки и собаки, подобранные им на улице. 

Я никогда не была у него в комнате, но, по его собственным рассказам, там творилось нечто невообразимое. Любовь Володи к животным не была созерцательной. Он не мог спокойно видеть обездоленных кошек и собак. Он подкармливал их, лечил и даже усыплял обречённых и страдающих животных. Мы все, абсолютно все, пользовались его советами в вопросах воспитания братьев наших меньших. Володя любил всё, что бегает, плавает, летает и ползает, отдавая наибольшее предпочтение аквариумным рыбкам. В ГВГ, где он проработал несколько лет, помимо большого аквариума с большими и не очень большими рыбками (скалярии, меченосцы, гуппи и др.), стоял маленький аквариум, в который Володя отлавливал маленьких рыбок-мальков, удаляя их от любящих родителей, с большим удовольствием и аппетитом пожиравщих своё многочисленное потомство. Володя сам готовил аквариумы - кстати, других претендентов на это дело, естественно, и не было: промазывал во избежание протекания, промывал и укладывал песок, камушки и раковины, украшал экзотическими водорослями, создавая в большом аквариуме укромные уголки, где рыбки могли бы нереститься, конструировал подводное освещение и т. д. 

Он много и профессионально знал об аквариумных рыбках, об их нравах, характере и совместимости различных видов. Он очень серьёзно подходил к вопросу кормления своих питомцев. Предпочитая живой корм, он добывал его всеми мыслимыми и немыслимыми способами, включая собственноручное вылавливание мотыля в только ему известных водоёмах.
Володя был завсегдатаем московского "птичьего рынка" и не раз там приобретал волнистых попугайчиков. В бытность свою в ГВГ он с согласия завотделением поместил чету попугайчиков в конференц-зале. Там стояла клетка, но днём маленькие весёлые попугайчики свободно порхали и резвились на свободе. Решив, что конференц-зал - их историческая родина, они самостоятельно создали гнездо под старинными лепными украшениями на потолке и стали бурно размножаться. Количество попугайчиков росло если не в геометрической, то в арифметической прогрессии. Этого не предвидели, не предусмотрели авторы проекта - Володя и главный патолог Советской Армии - и растерялись.

 В пустом конференц-зале попугайчики вели себя смирно, но во время конференций они так возбуждались и возмущались присутствием учёных, бесцеремонно вторгшихся на их территорию, что поднимали невообразимый гвалт. Это грозило срывом ответственных мероприятий. Волновался Володя, злился Апатенко, возмущались участники конференций, а я переживала за Володю. Иногда Володе всё же удавалось с вечера затолкать обнаглевших попугаев в клетки, но, к сожалению, это бывало не часто. В конце концов пришлось Владимиру Яковлевичу раздать этих весёлых, смешных и, в общем-то, безобидных птах всем желающим.
Придя к нам в диспансер, Володя сразу же установил в своём кабинете роскошный аквариум с экзотическими рыбками, и все приходящие к нам могли любоваться этой красотой. На время своего отпуска он заранее подготавливал живой корм, который надо было держать в чистой мокрой тряпочке. Однако, нерадивые заместители делали это так безответственно, так небрежно, что довольно противные маленькие красные червячки (мотыль) расползались или протухали, отчего ужасно огорчался вернувшийся из отпуска хозяин.

Надо сказать, что у Володи нашёлся последователь - старший лаборант Игорь, который тоже любил всё живое, включая серых мышей. Он поймал где-то мышонка, засадил его в большую круглую стеклянную музейную банку и назвал своё "ценное" приобретение "Багратион". Игорь гордился Багратионом, кормил, поил его, а тот, почему-то постоянно на задних лапках, раз за разом обходил свои владения, волоча свой противный голый хвост, и его блестящие глазки внимательно следили за всем происходящим в лаборатории. Этот кабинет стал находкой для лентяев - они толпились у банки с Багратионом, с этим "редким экземпляром животного мира". Шло время, и маленький смешной мышонок превратился в большую противную серую мышь. Я неоднократно просила Игоря убрать животное из лаборатории, но он долго этого не делал, объясняя мне, что расстаться с Багратионом он не может: выбросить жалко, а семья его почему-то не хочет приютить у себя мышь. Наконец, Игорь смилостивился и выпустил Багратиона на волю с напутствием: "Живи и размножайся!"

Третьим увлечением Володи была свалка, как здесь говорят, гарбич. Так, в ГВГ (во дворе) была свалка отслужившего медицинского оборудования - там он ощущал себя рачительным хозяином. Кроме того, где-то вблизи его дома размещалась другая нежно любимая свалка, которую Володя посещал, гуляя с собакой. Приходя на работу, Володя с гордостью демонстрировал какие-то железки, куски дерева или кожи, ремни, пряжки и прочие выброшенные за ненадобностью прежними хозяевами предметы. Когда я спрашивала, что это такое и для какой цели это предназначено, он только пожимал плечами и говорил: "Я ещё не знаю, ещё не придумал". А придумывал он интересные вещи: от коробочек для хранения препаратов до приспособлений для кошачьего туалета. Каких только инструментов не было в ящиках письменного стола этого прекрасного доктора. Он умел всё. Когда я, забыв о его хобби, однажды посетовала, что набойки туфель сбились и нет времени сделать новые, он нашёл время и профессионально вырезал и набил новые набойки. Я часто думаю, какое счастье он испытал бы на канадских (монреальских) гарбичах. А возможно, и не испытал бы, так как здесь всё есть, всё можно купить, а там ничего такого не было.

Володя делал добро ненавязчиво, избегая благодарности. Помню, в самый тяжёлый для меня 1994 год (я уже не работала), когда я осталась в Москве одна, растерянная, беспомощная и потерявшая смысл жизни, Владимир Яковлевич (он уже работал в Боткинской больнице) заходил ко мне с работы, что-то приносил и незаметно оставлял. Как-то он зашёл и с удивлённым видом сказал: "У Вас на ручке входной двери кто-то оставил красивую гирлянду сарделек. Их надо взять и съесть, пока они не испортились. Кстати, я бы их тоже попробовал". Это, конечно, был его подарок.
Работать с Володей было очень интересно. Он много знал и всегда был готов помочь. Когда мы в своей работе попадали в тупик из-за полного несоответствия клинических и морфологических данных, мы шли к Володе, и он, извлекая из своей памяти, как из компьютера, описанные уже где-то когда-то аналогичные, может, единичные случаи, давал этому соответствующее объяснение. 

Да, это - врач, как говорят, Божьей милостью. Володя всегда был готов взвалить на себя весь огромный объём работы. И сейчас, в письмах ко мне, он сетует, что его в Боткинской больнице "мало эксплуатируют" и это его огорчает. Когда в диспансере происходили ежегодные субботники и мы приводили в порядок свои отделения, а молодёжь шла на переноску тяжестей, Володя по собственной инициативе шёл на тяжёлую работу.
Вообще, общаться с Владимиром Яковлевичем было приятно. Он обладал прекрасным чувством юмора, умел шутить и понимал шутку. А ненавидел Володя лень, ложь, обман, несправедливость; причём, он не хотел быть сторонним наблюдателем, а высказывал своё мнение в резкой форме. Помню, как он вступился за меня, когда пришедший мне на смену новый заведующий лабораторией, не зная специфики нашей работы, запретил врачам консультироваться со мной, мотивируя это тем, что общение с врачами мешает моей работе. Не очень умный, завистливый и недостаточно компетентный в нашей работе, новый зав. быстро восстановил против себя коллектив. 

Начался тихий бунт, а я, объект недовольства заведующего, молчала, и тогда Володя пошёл в администрацию диспансера "качать права", восстанавливать справедливость - и всё вернулось "на круги своя". А в другом случае - уже другой заведующий, которому я, по-видимому, мешала, - решил пересадить меня из тихого рабочего кабинета в весёлый, шумный. Больше всех возмущался и портил себе кровь Владимир Яковлевич и опять через администрацию восстанавливал справедливость. Да! Честность и справедливость были для него превыше всего. И вот что из этого получилось…

Надежда Оцеп
Продолжение следует