Выпуск 19(61)

В лаборатории 

Их было трое. Трое хорошеньких молодых женщин-врачей, а для меня "девочек" (они были более чем на 20 лет моложе меня), проявивших интерес к проблемам морфологической диагностики опухолей. В тот период (начало 60-х годов) заканчивалось формирование нашей объединённой лаборатории, и Горздрав, раздобрившись, выделил нам ещё три врачебных ставки к имеющимся четырём, занимаемым мужчинами.

Первой пришла Зина Вахтурова. Энергичная и деловая, она создавала впечатление человека решительного, уверенного в себе и бескомпромиссного. Возможно, в её характере сказывалось воспитание: она была дочерью командира Советской Армии и на себе испытала все тяготы и преимущества воинской кочевой жизни. Второй была Аллочка Чибезова - удивительно женственная, милая и деликатная, излучающая покой и доброжелательность. Я сразу и навсегда "прикипела" к ней душой, и до сих пор она является для меня эталоном человека и врача. Третьей пришла Сима Левина - несколько закомплексованная, легкоранимая и в то же время самоуверенная. Время показало, что её "самоуверенность" была ничем иным как защитной реакцией. 

Симу отличала целеустремлённость - она единственная защитила диссертацию - и упорство в достижении поставленной цели. И тогда, когда казалось, что наше отделение (лаборатория) окончательно сформировано, пришла Люда Арановская. Передо мной стояла очень миловидная молодая женщина. Переминаясь с ноги на ногу и вопросительно-умоляюще глядя на меня своими чудесными тёмными, как вишни, глазами, она сказала: "Мне очень хочется работать в этой лаборатории. Пожалуйста, возьмите меня". И замолчала. Видимо, ей было трудно произнести эту фразу. А я, смутившись не менее Люды, стала растерянно ей объяснять, что все штатные единицы уже заполнены. Казалось, что Люда сейчас заплачет, и я пообещала ей поговорить с главным врачом и попросить "изыскать" для нас ещё одну врачебную ставку. Мне очень хотелось помочь Люде, и я помчалась главврачу. Тогда эту должность выполняла Анна Исааковна Ошмянская - в прошлом хирург-ординатор нашего диспансера и секретарь парторганизации. 

Энергичная, деловая, "пробивная" и доброжелательная, она полностью опровергала утверждение великого Пирогова о том, что "нет хуже сволочей, чем начальство из врачей".  К чести всех главных врачей (их было трое, сменивших друг друга) надо сказать, что, обладая различными достоинствами и недостатками, все они были справедливы и благородны. Анна Исааковна очень удивилась моей просьбе дать нам ещё одну ставку врача и вначале вообще отказалась обсуждать этот вопрос, но затем, добрая душа, предложила взять Люду врачом в оргметодотдел диспансера, куда врачи шли неохотно, с тем, чтобы большую часть рабочего времени она работала у нас. Несмотря на то, что такой вариант ущемлял интересы Люды - мы получали 15% надбавки к зарплате "за вредность", - она с радостью согласилась, и наша лаборатория пополнилась обаятельным доктором. Позже Анна Исааковна официально перевела Люду к нам. Люда превзошла все мои ожидания. Умная, очень способная, схватывающая всё на лету, интеллигентная, терпимая к чужим недостаткам, тактичная и застенчивая, она была как-то особенно беззащитна. Мне казалось и кажется теперь, что эта беззащитность была результатом её интеллигентности и неумения постоять за себя. Я и сейчас вижу перед собой её милое лицо, обрамлённое чёрными кудрями, её прекрасные тёмные глаза и застенчивую, смущённую улыбку. Мы любили Люду и оберегали её.

Все "девочки", несмотря на различие характеров, прекрасно ладили между собой и с мужской половиной лаборатории. Жизнь улыбалась нам, особенно мне, т.н. руководителю отделения. Опытные гистологи постигали цитологию, науку о клетках, а цитологи -гистологию, науку о тканях. Это было очень трудно, требовало глубочайших знаний в области онкологии, но все работали увлечённо, с большим интересом и огромной самоотдачей, хотя у всех были семьи. Труднее всего было, по-видимому, Люде. Дочь крупного учёного, рано потерявшая родителей, Люда вышла замуж за простого, хорошего рабочего парня, которому помогала окончить вечерний институт. Однако, ни большая интересная работа в диспансере, ни семья (маленькая дочка, больная свекровь) ни материальная неустроенность, заставлявшая Люду совмещать, не смогли помешать молодым родителям мечтать о втором ребёнке. И мечта сбылась - Люда забеременела.

Все были счастливы, и ничто не предвещало беду. Уже на второй половине беременности Люда сказала мне, что обнаружила у себя опухоль молочной железы. Будучи хорошим онкологом, она поставила себе диагноз: рак. Рак молочной железы у молодой женщины да ещё в период беременности - это трагедия. Prognosis pessima! Надо было предпринимать срочные меры и, прежде всего, - прекратить беременность. Делать аборт было поздно - ребёнок активно шевелился. Вызвать преждевременные роды - рано, ребёнок был бы нежизнеспособным. Надо было пожертвовать ребёнком, но Люда категорически отказалась от обоих вариантов - и этим┘ обрекла себя на гибель. В срок у Люды родился чудесный мальчишка Сашка, и только после родов в ход были пущены все традиционные и нетрадиционные методы лечения. Но чуда не произошло. Было поздно,  и Люда скончалась, оставив крохотного сына, семилетнюю дочку, убитого горем мужа и больную свекровь. Господи! Какие душевные муки, не считая физических, мужественно перенесла Люда, понимая, что погибает. Уже без сознания она шептала : "Малыш, мой малыш┘". 

В это страшное время у нас появился ещё один врач, Лиля Ногина. Малоопытная, но деятельная, услужливая, она привлекла всех нас ровным спокойным характером и приветливостью. И все мы бросились помогать ей вникнуть в нашу сложную работу и овладеть специальностью. Одновременно с ней на "рабочем месте" (для повышения квалификации) оказалась Тамара Соломатина, более опытный, но малосимпатичный врач.  Отсутствие такого опытного врача, как Люда Арановская, почувствовала вся лаборатория, и "девочки" стали уговаривать меня взять в штат Т. Соломатину. Мне очень не хотелось этого делать, но я понимала, что найти достойную замену невозможно, и уступила. Тамара удивительно не вписывалась в наш коллектив. Мрачная, неприветливая, молчаливая, она всегда была чем-то недовольна. Сблизиться с ней, казалось, было невозможно, но Лиле Ногиной это удалось. А в это время мы все старались помочь Людиной семье. Мне удалось устроиться по совместительству в онкопункт Сокольнического района, где до болезни работала Люда. Мне все помогали, а деньги, до копейки, мы отдавали Людиному мужу, который находился в отчаянном положении. 

Тогда вместе с Лилей мы ходили по каким-то магазинам, покупая какие-то
вещи Светлане, Людиной дочке, ведь девочка быстро вырастала из своих "туалетов". Подошло лето, и Лиля совсем покорила меня: уезжая в отпуск в Прибалтику со своей дочкой, ровесницей Светочки, она предложила взять с собой осиротевшую девочку. Отец охотно отпустил дочку. С маленьким Сашенькой он уже разрешил проблему, устроив его в ясли. Итак, мы собрали кое-какие деньги, и Лиля с двумя девочками отправилась в путь. Она писала мне из Прибалтики, что они прекрасно отдыхают, что девочки собирают для меня янтарные камушки, и спрашивала, нельзя ли ей продлить оплаченный отпуск ещё на две недели. Главврач пошёл нам навстречу и обещал не замечать отсутствия Ногиной на работе при условии, что мы будем полностью выполнять её работу. В августе Лиля с девочками вернулась из отпуска, но не спешила выходить на работу, оправдываясь "шефством" над Людиной семьёй. Мои разговоры с ней о том, что главврач Копнев уже интересуется её отсутствием не приносили ожидаемого результата. Она появлялась на работе от случая к случаю и всё обещала "с будущей недели работать по графику". 

1 сентября я ушла в отпуск, оставив и.о. завлабораторией В. Я. Липеца (Володю). И тогда разразился скандал. Владимир Яковлевич, так долго тактично молчавший, взорвался. Дисциплинированный, честный, он не захотел мириться со свободным графиком работы, точнее, с полным отсутствием оного у Ногиной. Он сказал Лиле всё, что о ней думает, назвав её лентяйкой, прогульщицей, нечестно пользующейся моей доверчивостью и сложившейся ситуацией. Реакция Лили была не менее бурной. Считая себя незаслуженно обиженной и оскорблённой, она как истинный коммунист обратилась за помощью в партбюро. Скандал разрастался! Вернувшись немедленно из отпуска, я пыталась примирить враждующие стороны, но безуспешно. Лиля не хотела "простить" и выступила на партсобрании диспансера с яркой обличительной речью. Она назвала Володю несоветским человеком, хамелеоном, ведущим антисоветскую пропаганду (В.Я. был у нас пропагандистом), сионистом и ещё чёрт знает кем. Члены партии, хорошо знавшие и уважавшие Володю, были возмущены - у нас в диспансере не поощрялись наветы и стукачество - и не поддержали Ногину в её "праведном гневе". А моё слово в "защиту" Володю привело лишь к тому, что весь огонь её критики обрушился на меня. (Вообще-то  это было справедливо, т.к. во всём была виновата я).  Не получив поддержки коммунистов, разъярённая Лиля - вторая Лидия Тимашук (автор "дела врачей"), написала в Горздрав, в Бауманский райком партии и горком письмо, в котором предъявляла мне ряд обвинений.

1. Авторитарное руководство. (Это было смешно. Вернее было бы обвинить меня в отсутствии должного руководства).
2. Использование служебного положения. (Это уже имело некоторые основания, т. к. я "допускала", чтобы наша санитарка, заботливая Наташа, ежедневно в конце рабочего дня кипятила нам чай, а иногда, раздобрившись и отобрав у нас молоко, которое мы получали "за вредность", варила нам столь любимую нами молочную пшенную кашу, которую мы дружно всем отделением, включая Лилю, поглощали.) 3. Сокрытие факта пребывания моей сестры во Франции. (Тогда в 80-е годы это было криминалом. Кстати, я этого никогда не скрывала, и в диспансере все знали, что Вера с семьёй сына живёт в Париже. В райком, действительно, не сообщала об этом "преступлении", не видя в этом крайней необходимости).  Но самым страшным был пункт следующий:
4. Организация какой-то сионистской группы, переправляющей евреев в Израиль.
Надо сказать, что в этот период из диспансера уехали в Израиль два хороших доктора: хирург Женя Рабинович и химиотерапевт Игорь
Раевский, вскоре перебравшийся в Америку. Никакого отношения к их отъезду я, естественно, не имела, а моё участие заключалось в присутствии на их проводах. В эту "зловещую сионистскую группу" Лиля включила меня как организатора и руководителя, Володю Липеца - ему отводилась ответственная роль "мозгового центра", Виктора Абрамовича Явелова, прекрасного, знающего доктора, но заядлого курильщика и филона, и тихую, скромную Симу Левину - иначе говоря, всех евреев лаборатории. Обвинения были чудовищными, и я понимала, что будь это сталинское время, я в лучшем случае загремела бы в края не столь отдалённые, а в худшем - навсегда исчезла бы из этого мира. Но и тогда, в период застоя, мне грозили большие неприятности.

Надежда Оцеп
Продолжение следует