Выпуск 20(62)

Скандал

Скандал разрастался. При гор-здраве и райкоме партии были созданы комиссии, расследующие нашу "преступную" деятельность (опять - "убийцы в белых халатах"). Комиссии работали так упорно, так неистово и настойчиво, что создавалось впечатление о полученном социальном заказе: "Найти и обезвредить!" Дни сменялись неделями, недели - месяцами, а комиссии всё упорнее искали криминал в нашей деятельности. Искали - и находили: стилистические ошибки, описки, причём особо обращали внимание на неразборчивый почерк (беда всех врачей мира) и нечёткую подпись. Всё это свидетельствовало, по мнению комиссий, о нашей злостной небрежности ведения медицинской документации. Слава Богу, придраться к нашим диагнозам, к нашей профессиональной деятельности они не смогли.

А Лиля, напрочь забыв о своих врачебных обязанностях и о своём шефстве над Людиной семьёй, продолжала борьбу за чистоту русской расы. Всё это удивляло меня и казалось странным и необъяснимым, т. к. до инцидента она никогда не была замечена в антисемитских настроениях и с большим уважением относилась и ко мне, и к Владимиру Яковлевичу, считая нас своими учителями. Возможно, экстремальная ситуация раскрыла её истинную сущность и её отношение к евреям, скрываемое до поры-до времени. Или, что тоже нельзя исключить, она решила, что обвинение в сионизме является достаточной причиной для возбуждения "дела" против лиц, ей неугодных, и приманкой для приобретения единомышленников. Лиля не на шутку увлеклась эпистолярным жанром и вдохновенно строчила во все инстанции письма, в которых клеймила, осуждала и разоблачала не только нас, свою лабораторию, но и весь диспансер. Больничная рутинная работа её у же не интересовала. Не успев стать профессионалом и отказавшись от нашей помощи и наших консультаций, она делала ошибку за ошибкой, а исправлять приходилось нам, в срочном порядке.

Однако, это её не заботило. Она боролась! Следуя законам избранного ею метода борьбы с евреями, она создала группу поддержки, в которую вошли мрачная, всем всегда недовольная врач Тамара Соломатина и маленькая глупенькая лаборантка Аня Козлова, которой тоже почему-то захотелось бороться с сионизмом, хотя она понятия не имела, что это такое. Безусловно, дружба с Лилей, её агитация внушили Ане слепую ненависть к евреям, заставили Аню изменить своё отношение к евреям, в частности, ко мне. До этого Аня никогда "ни в чём таком", как и Лиля, не проявляла себя. Я очень хорошо относилась к Ане, ценила за блестящие по качеству препараты, сделанные её руками, за спокойный характер и жалела её, т. к. жила она трудно - у неё были сложные проблемы с сыном.

Теперь уже страдала не только наша лаборатория, но и весь диспансер. Комиссии, захваченные "священной войной против мирового сионизма", "трясли" всех зав. отделениями и некоторых врачей по собственному выбору, преследуя одну цель - получить на нас компромат, иначе говоря, найти недовольных нашей работой. Но руководители отделений и врачи стояли за нас "насмерть", как партизаны. Работа лаборатории была парализована, врачи хирургических отделений терроризированы. Диспансер лихорадило. Волновались всеведующие больные. Комиссии горздрава практически приостановили работу Московского городского онкологического диспансера.

А я? Меня вызывали то в оду инстанцию, то другую, и вместо работы я регулярно ходила в Бауманский райком партии, а иногда, для разнообразия, в горком. Дважды я побывала на Лубянке, где пыталась доказать свою непричастность к международному сионистскому движению. Но тщетно. Никто не верил. Письмам, наветам - верили, нам -нет. О презумпции невиновности не было и речи. Я даже разыскала прокурора и председателя суда нашей 55-й дивизии, надеясь получить полезный совет. Но и тот, и другой лишь покачали головами, выразили своё удивление, возмущение, сочувствие и посоветовали не падать духом и┘ "держаться". Когда на приёме у первого секретаря Бауманского райкома партии я заикнулась о том, что мою работу хорошо знают инструкторы и сменившиеся секретари райкома, он сказал удручённо, что именно это его и заботит: как бывший многолетний парторг диспансера может опуститься так низко.

Круг замкнулся. И во мне поселился страх - мерзкое, унизительное чувство, рождающее ощущение безнадёжности, незащищённости, неуверенность в себе, парализующее всякую деятельность. Этот страх не был похож на ужас, пережитый мною в заградбате от всего того, что там творилось, и на страх перед танками или возможностью попасть в плен┘ Там меня окружали свои, а враг был за линией фронта. А здесь┘ Здесь враг был рядом, и никто, казалось мне тогда, не мог защитить меня, мою семью, моих друзей-врачей, верящих мне и поддерживающих меня. Этот страх был, скорее, похож на то чувство, которое я испытала в 1953 году, когда умер Сталин, единственный, как мне и не только мне казалось, человек, способный защитить евреев и, в частности, врачей, уже загнанных в угол стараниями "русской патриотки" Лидии Тимашук.

Всё чаще вспоминался известный афоризм: "Нельзя быть слишком сладким - тебя съедят; нельзя быть слишком кислым - от тебя отвернутся". Я хотела держаться середины, но мне это не удалось. Я чувствовала свою вину и сполна расплачивалась за неё. К тому времени Лиля, совсем обнаглев, и вовсе забыла о своих врачебных обязанностях. А я, зав. лабораторией, всё видела, всё понимала, но ┘молчала. Я чувствовала себя вне закона. 

Первым, кому осточертела вся эта кутерьма, эта история, высосанная из пальца, был секретарь парторганизации диспансера Залили Надырбаевич Айтаков. Незаурядный, смелый, волевой, он прошёл трудную жизнь, прежде чем стал известным лёгочным хирургом, доктором медицинских наук, заведующим крупным торакальным хирургическим отделением диспансера. Близнецы Айтаковы родились в 1934 году (кажется, в Казахстане), в семье председателя горисполкома, а в 1937-м, когда малышам было по 3 года, их отец Надырбай Айтаков и мать были арестованы и расстреляны, а дети брошены на произвол судьбы. (Сейчас на родине реабилитированного Надырбая Айтакова ему установлен памятник). Соседи жалели малышей, подкармливали их, а затем определили в детский дом. По-видимому, братья, кстати, зеркально похожие друг на друга, обладали незаурядными способностями, так как блестяще закончили школу, затем медицинский институт, защитили кандидатские и докторские диссертации и стали видными хирургами в Москве.

Пройдя такую школу выживания, Залили Айтаков был смел, и его выступления всегда были аргументированными и убедительными. Умный, справедливый и решительный он обладал ярким ораторским талантом, прекрасно владел русской речью и умел увлечь аудиторию.  Залили Надырбаевич долго терпел всю эту "кашу", заваренную Лилей и ┘взорвался. Он выступил на партсобрании с таким блеском, что заслужил всеобщее одобрение, естественно, исключая Лилю. Оперируя цифрами, он показал, сколько больных он смог бы соперировать, скольким спасти жизнь за те часы, что у него отняли безграмотные комиссии, созданные из недоучек, преследующих одну цель - обнаружить криминал в работе ранее процветающей лаборатории с высококвалифицированными кадрами. Он говорил о полном взаимопонимании хирургов и морфологов, позволяющем установить диагноз уже по ходу операции и этим уточнить объём оперативного вмешательства. 

Он критиковал деятельность горздрава , нарушившего своим вмешательством слаженную работу диспансера. Он обрушился и на райком партии, сказав, что бездельники - малограмотные инструктора, не имеющие своего места в настоящей полезной жизни, наконец-то нашли работу себе по плечу. Он даже выразил удивление, как врачи лаборатории могут сохранять работоспособность в этих невыносимых условиях. Его яркое, смелое, бескомпромиссное выступление, поддержанное коммунистами, как и следовало ожидать, не дало никаких результатов. "Охота на ведьм" продолжалась.

Чувствуя себя виноватой во всём, что происходит, я решила, что мой уход с заведывания урегулирует сразу все проблемы (по принципу "нет человека - нет проблемы") - и я пошла к главному врачу. Копнев встретил меня, как всегда доброжелательно, но, прочитав моё заявление об уходе с заведывания, вначале удивился, а потом возмутился. "Что, сдрейфили? - спросил он. - Испугались этой ничтожной авантюристки Ногиной? А я Вас считал сильным, смелым человеком. (Господи, как он ошибался). Вы ведь прошли фронт. Неужели он Вас ничему не научил: твёрдости, уверенности в себе? (Ничему такому я не научилась, я была и осталась слабым и нерешительным человеком). Или, может, - продолжал Копнев, подозрительно глядя на меня, - Вас напугал горздрав? А что прикажете ему делать, если на Вас приходит такая "телега", не анонимка, а официальное письмо,
подписанное Вашим же сотрудником, членом КПСС с такого-то года? Горздрав тоже подконтролен и обязан реагировать и создавать комиссии. И рвение членов комиссий можно понять: им же за это платят деньги. А райком, горком партии? Их бездельники-инструктора тоже хотят кушать и информируют своих секретарей о своей активной и плодотворной работе. А почему секретари такие доверчивые и наивные, что верят этой чепухе, не знаю. Наверно, так воспитаны. А Вы? Вы же очень счастливый человек. 

Пройдя всю войну без единой царапины, вы получили от жизни всё, что можно - семью, любимую работу, защитили диссертацию. Вы создали прекрасную лабораторию (я никогда ничего не создавала, просто моя деятельность совпала с периодом развития онкологии). Вас признали. Вас слушают и печатают. Вам присвоена высшая квалификация врача. Вы получили столь престижный значок "Отличник здравоохранения" и орден "Знак почёта" за развитие медицины. Вас приглашают на все съезды┘ Что Вам ещё надо? Откуда такое малодушие? Ведь Вас поддерживает весь диспансер! А почему я не боюсь, - продолжал главврач, - того, что в моём диспансере создан Центр международного сионизма? Почему не боится Айтаков, секретарь партбюро, покрывающий этот Центр и смело громящий и горздрав, и райком? Потому что мы чисты. А Ногина, эта глупая, самоуверенная бабёнка, возможно, инструктируемая мужем (муж Лили работал в "органах"), ничего собой не представляющая, рубит сук, на котором сидит. Она хочет сильных ощущений и известности? Она их получит", - подытожил Копнев.

Мне было ужасно неловко слушать эти явно преувеличенные дифирамбы. Я прекрасно сознавала, что этот экспромт преследовал одну цель - поддержать, успокоить меня, укрепить уверенность в себе, в своих силах. Я была благодарна Копневу и действительно почувствовала себя счастливым человеком: война не искалечила меня; мне было легко и радостно работать, благодаря моим учителям, замечательным онкологам, а также доброжелательному отношению главврачей; в диспансере меня понимают и поддерживают друзья-клиницисты, а рабочая и творческая обстановка в лаборатории была и будет спокойной и плодотворной. Но что я могла сказать Копневу? Что я действительно малодушна? Что я не умею бороться, всегда иду по пути наименьшего сопротивления? Что я неумелый руководитель? Всё это прекрасно знал главврач и без моих признаний. И я пошла работать. А через несколько дней вышел приказ главного врача: "Уволить врача Ногину Л. Д. за непрофессионализм". Со стороны Копнева - это был смелый, даже героический поступок, не согласованный ни с какими вышестоящими органами, но поддержанный МК и партбюро. Для Лили это был приговор. Но на этом трагикомическая история не закончилась┘

Надежда Оцеп
 
Продолжение следует