Выпуск 21(63)

                                                     И был суд...

Неожиданность увольнения да ещё по такой статье, как "непрофессионализм", застала Лилю Ногину врасплох: она не ожидала от главврача В. Б. Копнева такого смелого поступка. Для неё это была катастрофа, так как врачу найти работу после увольнения с такой формулировкой было невозможно. Но растерянность длилась недолго, и Лиля с сокрушительной силой ринулась в бой. Она немедленно подала заявление в суд на главврача, требуя восстановления на работе и компенсации морального и материального ущерба. Теперь её главной живой мишенью стал Копнев. А в диспансер зачастил самоуверенный молодой человек - адвокат Лили. Копнев сделал ответный ход - пригласил адвоката для защиты интересов диспансера. Это была милая пожилая интеллигентная женщина, юрист высшего класса Сима Вайнер, мать известных братьев Вайнеров - авторов ряда нашумевших детективных романов. 

Внешний вид Симы Вайнер не внушал доверия: небольшого роста, очень скромно одетая, с незаметной внешностью, она казалась мне застенчивой и неуверенной в себе. Где раздобыл её Копнев и что привлекло его в ней, было неясно, и лишь позднее я поняла, как хорошо разбирался в людях Вячеслав Борисович. Выбор его был точен. Сима Вайнер часто наведывалась в диспансер: разговаривала с врачами, смотрела истории болезни, читала наши заключения по диагностике опухолей, копии актов проверочных комиссий и т. д. Мы быстро подружились с этой обаятельной женщиной, и мои "девочки" постоянно      консультировались с ней по разным вопросам.      И вот настал первый день суда. Мы все страшно волновались. 

Лиля пришла на суд со своей дочкой - милой восьмилетней девочкой - и с рюкзаком, в котором лежали термос и бутерброды. Она вела себя уверенно, смеялась, ела, угощала бутербродами соседей и презрительно поглядывала на нашего скромного адвоката. "Зачем Лиля привела дочку? - думала я. - Ведь разъярённые Лилиными действиями врачи готовы её растерзать, и их выступления будут, мягко говоря, нелицеприятны". И я поняла, что в присутствии этого ребёнка никогда не скажу худого слова в адрес её матери, не унижу её в присутствии дочери. Может, именно на это и рассчитывала Лиля, преследовала именно эту цель? А выступавшие врачи отзывались о Лиле ужасно, называя её авантюристкой, малограмотным врачом, бездельницей и т. п. Но Лилю, казалось это не смущало, и она приводила свою дочку на все последующие заседания суда. Первым выступал Лилин адвокат. Взволнованно и вдохновенно он говорил об ужасающей обстановке в диспансере. Хорошо поставленным голосом, соответствующими жестами и мимикой он походил больше на актёра на сцене, чем на адвоката на судебном заседании. С рыданиями в голосе он вещал о насилии, совершаемом главврачом и секретарём парторганизации над сотрудниками диспансера и моём - над врачами лаборатории. И о поистине смелых и героических действиях Ногиной, предотвратившей катастрофу, угрожающую жизни больных. Он не уточнял, что именно грозило несчастным больным и фактов не приводил. Это было не деловое выступление, а шоу. 

Бедный молодой адвокат, он не смог оценить аудиторию, состоявшую из умных и образованных людей, предельно уставших от "героических" действий Ногиной. Но всё это прекрасно поняла наш адвокат Сима Вайнер, хотя мне казалось, что во время выступления Лилиного адвоката она уснула. Она ничего не записывала, сидела с закрытыми глазами. На её лице не отражались никакие эмоции. "Как она может спать, - думала я, - когда этот ничтожный адвокатишка в угоду Лиле, заплатившей ему, безответственно и бездоказательно обливает грязью врачей, обвиняет их в самом страшном - в действиях, угрожающих жизни больного?" Но, как всегда, я ошибалась.  Сима Вайнер выступила на высочайшем профессиональном уровне. Она помнила всё, что говорил предыдущий оратор, и каждое его обвинение в адрес врачей диспансера парировала фактами. Она доказательно утверждала, что больных надо было спасать не от добросовестных, высококвалифицированных, знающих врачей, а от недостаточно опытной и легкомысленной Лили Ногиной, допускавшей ошибки и упорно не желавшей консультироваться с более опытными врачами. В первый день суда адвокаты не касались "национального" вопроса.

На втором заседании не присутствовал ни один еврей, обвиняемый в сионизме. Так нам велела Сима Вайнер, для того чтобы выступающие "свидетели" обвинения могли свободно, не стесняясь нас, высказать своё отношение ко всей нашей деятельности. Мы, естественно, на второе заседание не явились, но нам рассказывали, что все допрашиваемые врачи, включая секретаря партбюро и председателя месткома, оценивали нашу работу с наилучшей стороны.  На третье заседание лаборатория пришла в полном составе, и начался перекрёстный допрос свидетелей. Адвокатам предлагалось задавать вопросы свидетелям обвинения и защиты. Заметно сник и притих Лилин адвокат. По-видимому, на него произвели сильное впечатление выступления врачей - коллег его подзащитной, резко осудивших всю её деятельность. Он больше молчал или пытался снять вопросы как неимеющие отношения к разбираемому делу, но судья отклонял эти просьбы одну за другой. Лиля пыталась "помочь" своему защитнику, но судья в резкой форме пресёк её реплики с места. 

Сима Вайнер, получив разрешение судьи, обратилась к Ане Козловой (наша лаборантка, свидетель обвинения) с рядом вопросов по предъявленным лично мне обвинениям: от авторитарного руководства и использования служебного положения до организации сионистской группировки. Ни на один вопрос бедная Аня не могла членораздельно ответить. В голове её творился невообразимый хаос, она несла чушь и противоречила сама себе. Чувствовалась, что Лиля плохо подготовила её к выступлению в суде. Однако, Аня решительно поведала залу, что все евреи - это сионисты и все сионисты-евреи и борются они с русским народом. На вопрос, с кем борюсь я, Аня не задумываясь ответила: "С Ногиной". Итак, Лиля Ногина олицетворяла весь русский народ, а я - всех врагов-сионистов. Под конец Сима Вайнер поинтересовалась, откуда Аня знает о пребывании моей сестры во Франции. "Да она сама (то есть я) об этом всем рассказывает!", - сказала Аня и этим разрушила обвинение о "сокрытии факта" пребывания Веры в Париже. Вопросы к врачу Тамаре Соломатиной, тоже свидетелю обвинения, остались без ответа. Она мрачно молчала. Уже к концу перекрёстного допроса стало ясно, что "оппозиция" в лице Лили и К' терпит поражение. А впереди ещё было четвёртое заседание. И все эти дни диспансер работал кое-как, вполсилы. Мы - заседали! В последний день зал слушал заключительные выступления адвокатов. Лилин защитник выступил вяло, беспомощно - от его самоуверенности не осталось и следа.

Выступление С. Вайнер было ярким, основательным и убедительным. В конце дня после совещания суд вынес вердикт: считать увольнение Л. Д. Ногиной законным и обоснованным. Зал стоя аплодировал. Главврач предупредил Лилю, чтобы она не появлялась в диспансере в рабочее время и запретил ей пользоваться какой-либо документацией. 

Так закончилась эта невесёлая непридуманная история. Решение суда было направлено в горздрав и райком. Комиссии прекратили своё существование. Жизнь в диспансере налаживалась. Но я была деморализована и опустошена. Заведовать лабораторией я не хотела. В. Б. Копнев обещал , что подпишет моё заявление об уходе, если я представлю ему "достойную замену". Замена - была. Зинаида Михайловна Вахтурова, одна из моих "девочек" - энергичная, уверенная в себе и достаточно профессионально подготовленная, а, главное, молодая русская женщина без сантиментов и комплексов. А я осталась просто врачом с исполнением обязанностей консультанта. Прошло несколько месяцев, и Зинаида Михайловна отказалась заведовать такой мощной объединенной лабораторией. Приглашённые на заведование врачи один за другим требовали разделить лабораторию. Это было грустно: ведь для окончательного решения вопроса об объёме оперативного вмешательства необходима точнейшая диагностика, а она невозможна без объединённых усилий клиницистов и морфологов (как гистологов, так и цитологов). Я была убеждена в этом и тогда и теперь. Жизнь показала, что онкологические болезни не страшнее других заболеваний и не должны вызывать стресс и отчаяние больных, т. к. своевременная точная диагностика и правильно выбранный метод лечения позволяют излечить большинство больных от этого страдания. Этому способствуют и мощнейшие химиопрепараты, и новейшая техника лучевой терапии.

Вспоминаю 50-е годы, когда мы приходили в отчаяние от беспомощности, от незнания, как и чем лечить больного. Методом выбора был, в основном, только нож. Возможно, сами того не желая, от нашей безграмотности мы вредили не только больным, но и себе: хватали радиоактивные препараты, завёрнутые в виде "куколок", голыми руками; новейшая радиоактивная "пушка" стояла в подвале нашего школьного типа здания без достаточных перекрытий и защиты, а больные, лежащие на первом этаже и мы, врачи, подвергались сильному облучению. Да и диагностика была несовершенной. Не было достаточного опыта в современных морфологических исследованиях, не было ни изотопной, ни ультразвуковой диагностики.

Теперь - другое время, и с этим "врагом человечества" можно успешно бороться, можно побеждать. А в описываемый мной период (80-е годы) отказ приглашаемых на заведование врачей брать на себя ответственность за деятельность объединённой диагностической лаборатории, поставил руководство диспансера в трудное положение. Образно говоря, "персимфанса" (оркестр без дирижёра) в онкологии быть не должно быть. 

И Копневу пришлось уступить. Стало две лаборатории с двумя заведующими, которые с самого начала почувствовали друг к другу неприязнь, перешедшую затем в непримиримую вражду. Начались мелкие конфликты: из-за помещений, оборудования и, к сожалению, диагнозов, что усложняло работу клиницистов, особенно, хирургов, привыкших к единому, окончательному диагнозу.  И не стало той уютной, домашней, но деловой, цельной обстановки работы объединённой лаборатории, которой мы так гордились, а мои "девочки" называли то время "золотым периодом".

Разошлись по другим учреждениям опытные врачи. Ушёл из лаборатории в Боткинскую больницу Владимир Яковлевич Липец. Перешёл в Остроумовскую больницу Виктор Абрамович Явелов. Всё-таки Лиле удалось сделать свое чёрное дело - разрушить такой дружный коллектив. Вот что значит роль личности в истории.  Но есть Бог на свете! Гистологическая лаборатория пополнилась в конце концов знающими врачами. Их возглавил прекрасный специалист - умный, деловой и доброжелательный, кандидат медицинских наук Олег Козловский. Жаль, конечно, что связь лабораторий была окончательно потеряна. 

В конце 80-х на новые высоты поднялся наш диспансер: он уже имел четыре корпуса, переоборудованных из поликлиник (это вместо обещанного в 60-х годах единого здания, оснащённого современнейшей техникой). Диспансер стал специализированным консультативным и диагностическим центром Москвы и базой клинической ординатуры. К нам пришли новые врачи - "племя младое, незнакомое". Возможно, они были умнее, образованнее и, безусловно, практичнее нас. Но - не как мы, энтузиасты, мечтатели и романтики. Они уже были заражены "вирусом" рыночной экономики. 

А в начале 90-х наступил трудное для всех время. Больницы были лишены всего и, в первую очередь, дорогостоящих лекарств и даже перевязочного материала. Несчастные онкологические больные, идущие на операцию, вынуждены были всё приносить с собой, всё, вплоть до постельного белья. Постепенно деньги стали решать судьбу больных: медицина становится платной. Особенно сильно это ударило по онкологическим больным, т. к . это, в основном, старики, живущие на мизерную пенсию, не имеющие возможности оплатить лечение. В таких условиях трудно работать врачам. Из диспансера уходят "старые" - опытные врачи, стоявшие у истоков онкологии и не вписавшиеся в новую систему. Из "старой гвардии" в цитологической лаборатории остаётся сначала четверо, затем трое. А сейчас там работают только двое, самых преданных диспансеру врачей: зав. отделением Зинаида Вахтурова и моя любимая, верная Аллочка Чибизова. Они вне рыночной экономики, живут на маленькую зарплату и пенсию!

А тем времени в медицине творился шабаш. Деньги, деньги, деньги┘ На базе медицинских учреждений создавались коммерческие структуры, занимавшиеся зачастую какой-то халтурой. Опытные врачи, поставленные в тяжёлые материальные условия, вынуждены подрабатывать, часто не по специальности. И эндоскописты "становятся" общими онкологами, гинекологи - урологами, урологи - пульмонологами┘ На время, до лучших времён, забыта клятва Гиппократа и основной принцип лечения "Noli nocere" - "Не навреди!".

Естественно, качество таких консультаций не внушало доверия, но больные не вдавались в такие "тонкости". Им было достаточно внимания врача, а если на кабинете висит табличка "кандидат или доктор медицинских наук NN", счастью больных не было предела. Лечебные заведения становились коммерческими предприятиями. Горздрав, конечно, знал об этом, но не реагировал. Нет жалоб - нет проблем!.

Годы, годы┘ Давно уже нет нашей общей любимицы Людочки Арановской. Я долго поддерживала связь с её семьей. Теперь и она потеряна┘ Знаю только, что Светлана учится в мединституте (наверное, она уже врач!), Саша , вероятно, закончил школу. Телефон их не отвечает. Может, уехали или переехали, не оставив адреса? Для кого может представлять интерес человек из далёкого прошлого? Вот я и подошла к финишу своей работы в диспансере. И в 1995 году уезжаю в Канаду.  Но моя связь с диспансером не кончается Я продолжаю переписываться с друзьями, ещё работающими в нём или ушедшими из него. А письма идут очень грустные. У руководства "новые русские" - оказывается, они бывают и среди врачей. Работать в таких условиях неприятно, а уходить - страшно. На пенсию врача не проживёшь. И мне очень грустно, очень обидно за этих прекрасных специалистов, не имеющих достойного места в работе, в жизни. Они не заслужили этого!

Надежда Оцеп