Выпуск 27(69)

                             Современники и поэт

"К визиту в нашу страну" - таким может быть подзаголовок этого рассказа. Именно рассказа, а не воспоминаний, навеянных предстоящей нашей встречей с Евгением Евтушенко. Редактору газеты незачем было заказывать очерк или статью: само имя Поэта стимулирует выброс творческой энергии в любой точке русскоязычного мира. Однако уважаемый гость не несёт никакой ответственности за нижеприведённые строки точно так же, как бикфордов шнур не отвечает за качество взрывчатки. 
 
Звонок на урок. Из всех звуков земных этот - самый ненавистный.
Нельзя сказать, что я был плохим учеником, но в детстве родители не смогли внушить почтение к процессу, и теперь, старшеклассником, я не любил неизбежный, как зима, учебный ритм: звонок, допрос, оценка, звонок, допрос, оценка, звонок┘ Сегодня было особенно неприятно: накануне вечером репетировали, и учебник, естественно, не открывался.  Никакого отношения к музыке я не имел, но, воображая себя музыкантом, азартно выстукивал на кастрюлях, бутылках и посылочных ящиках. Мой друг, окончив музыкальную школу и сменив чаровницу-скрипку на кашель электрогитар, стал сбивать группу, а я бессовестно использовал нашу дружбу, чтобы утвердиться пастухом в барабанном стаде. Мои подопечные мало обращали внимания на нового хозяина, в золотые ворота гармонии входить не хотели и готовы были скорее поплатиться шкурой, чем терпеть на своих спинах варварское колошматенье. В душе я понимал, что из меня скорее выйдет дрессировщик львов, чем ударник в школьном "подбитловском" ансамбле. 

Но песочное шуршание щёточек по бежевой коже, но серебряное эхо тарелок-акробаток в черной пропасти зала! И жажда успеха! Дьявольская смесь. Такова юность, таково её одиночество, когда коварное подсознание пульсирует золотыми снами, химерами и недозревшими талантами. Искусство! Протяни руку помощи детям человечества! Увы, оно загадочно улыбается и молча указует на увядающий в словесах сюжет. 

Продолжим. 
Конец моей сценической карьеры был близок (последняя репетиция это доказала), но я упорствовал, подвергая неслыханным испытаниям институт дружбы. Мало того, в угоду амбициям потратил время, не выучил урок и рисковал раздразнить самого опасного из преподавателей - Машу-литераторшу. Наша образцовая школа носила когда-то негласный титул "придворной": в ней учились отпрыски сановников, а преподавали их жёны. Со временем начальство постарело, дети выросли, а внуки к нам не пришли, и состав учеников к моменту событий был демократичен. Однако жёны никуда не делись и продолжали нас наставлять. Ум и талант распределялись среди них в таких же пропорциях, как и среди прочих учителей, но руль идеологии доверялся только Марии Андреевне (в миру - Машалите) - секретарю парторганизации и жене республиканского
министра юстиции. 

Эта дама была крупна лицом и телом, холодна голосом. Свой предмет она любила какой-то космической любовью. По построенной ею лестнице классики-небожители спускались к нашим партам, но, столкнувшись с ленью, тупостью и ничтожеством недостойных потомков, удалялись в небесные чертоги. Через Машалиту они нас солили-перчили заслуженным презрением, отказываясь "метать бисер перед свиньями".  Лучше было бы мне пробежать параграфы, чем удостоиться вечного клейма "бездельника на государственном обеспечении". Машалита вошла в класс командирским шагом. Мы молодцевато её приветствовали. Опоздавших не было: охотников провести весь урок за дверью с риском нарваться на директора давно уже не находилось.

По закрытому классному журналу все поняли: испытание предстоит суровое. Предстартовые минуты скатались в трубочку и выстрелили
вопросом: 
- Вам имя поэта Евгения Евтушенко что-то говорит?
Подразумевалось, что наша первобытность исключала такие знания. Но тут вышла ошибка: Евтушенко мы искали, читали и цитировали.  Это имя я услышал ещё лет за 6 до того, воскресным беззаботным утром, когда вся семья была разбужена криками моего папы: "Новый Пушкин! Новый Пушкин!" Ни раньше, ни позже ничего подобного у нас не происходило. Мой родитель любил газеты и воскресные утренние лежания посвящал только им. Как к нему попал журнал "Юность" с поэмой "Братская ГЭС", не знаю, но, подняв всех, он начал читать строку за строкой, заражая меня своей радостью. Белый свет, белая подушка, папины волосы в первой седине и вертикально меченные шрифтом белые страницы - весёлая картинка, весёлый Евтушенко! 

Воспоминания воспоминаниями, но тут, на уроке, развитый инстинкт выживания тихо шепнул: "Сиди, не рыпайся". Остальная прыщавая команда выкатила бараньи глаза и остекленела. Парочка вечных отличниц застрекотала: "Слышали, слышали!". Короткая перепасовка состоялась, и Маша-центр-форвард пошла в атаку:  - Вы уже достаточно взрослые и должны довольствоваться не только учебником, а читать что-то вне школьной программы, интересоваться общественной и литературной жизнью страны. Например, широко обсуждается очередная выходка этой ЗВЕЗДЫ в кавычках. Мария Александровна прислушалась. В школе она работала давно и тишина сказала ей больше, чем бессмысленные вывески заметно переигрывавшей галёрки. 

- Напомню забывчивым. Евтушенко довольно популярен среди мало искушенной в поэзии незрелой молодёжи; как форма, так и содержание его стихов подвергались справедливой критике со стороны ведущих литераторов. Однако товарищеская помощь не пошла ему впрок; вместо того, чтобы поднять планку поэтического мастерства, задуматься об идейном содержании, он нашел другой путь, путь скандала: в свои тридцать с небольшим лет решил написать АВТОБИОГРАФИЮ!.. Маша нанесла мастерский удар, у меня отвисла челюсть: "Он что, спятил?! Старше нас в два┘ ну, положим, в два с половиной раза и писать АВТОБИ┘ о, даёт! Это как если бы - умора! - если бы я такое написал о себе. Родился, учился, мяч гонял? Обалдеть!" Весы закачались; Машалита легко читала в наших смущённых душах: "Автобиографии пишут на склоне лет, когда хотят поделиться богатым жизненным опытом. Ну что может сказать нам Евтушенко? Он что, Пушкин? Толстой?..

- Я хочу вам прочитать автобиографию великого советского писателя, лауреата Нобеле┘, - тут Маша впервые споткнулась, - ┘ многих премий. Послушайте и решите сами, кто пользуется моментом, а кто подлинно велик: "Я родился в 1905 году в станице Вёшенской┘"  Далее, в пяти-шести предложениях, анкетно, классик рассказал о себе. После каждой фразы Маша делала паузу, давая нам время прочувствовать значительность каждого этапа и принять единственно правильное решение. Класс был сражен скромностью гения. А скромность - все знают - украшает человека. К тому же было приятно, что нас, вчера ещё детей, пригласили быть арбитрами в споре маститых. Ощущение собственной значимости росло ежесекундно.  После этой лирической разрядки опять пришло время буре и натиску:
- Естественно, - победно козыряла ораторша, - многостраничные излияния Евтушенко не нашли читателей в нашей стране, зато в КАПИТАЛЛИСТИЧЕСКОМ лагере объявились любители подобного чтива.  До этих пор ёе взгляд осенней тучей нависал над нашими головами, но тут спланировал к задней, обычно пустой парте. Я рефлекторно оглянулся: там, чуть выше грязно-серой столешницы маячила голова Евгения Евтушенко. Она был точно такой, как на фотографии из последнего сборника стихов, только чубчик виновато съёжился и бледность смешалась с печалью. Хорошо, что видение длилось миг (подобный шок я перенёс в 7 лет, сунув сдуру палец в розетку), но и этого было достаточно: я дёрнулся всем телом. 

Испортить кульминацию речи стуком локтей и скрипом скамейки - нет, такие ошибки не проходят даром, к тому же, моя личная заинтересованность в происходящем обозначилась явственно. - Встань, пожалуйста. Кажется, ты на уроке, а не за барабанами, и вертеться не обязательно. Чувство приобщенности к делам великих тут же растаяло.  - А всё начинается в вашем возрасте: жажда дешёвой популярности, наплевательское отношение к окружающим, эгоизм, минутные удовольствия вместо общественно полезной цели, мишура западной жизни. В результате - забвение наших идеалов.  - Ещё год назад учеников вашего класса, в том числе и тебя, влекла романтика моря, хотели учиться в мореходках. А теперь? Где это всё? Где высокие стремления? Признаки бездуховности налицо┘

И ящик парты, и портфель стали прозрачными; там под истёртыми учебниками лежали вещдоки моей неполноценности: барабанные
палочки.  "Сейчас прикроет нашу музыкальную лавочку, - простучало телеграммой в голове, - раньше надо было отколоться┘ И Евтушенко этого у Стефа дома читали, но я там был не один┘ Кто-то накапал┘ Но кто?.. Хана мне!.. Родители убьют┘ А он с буржуями связался┘ Дай твоей неизящности силу, дай мне голос мучительный твой┘ или волос?┘ А, не всё ли равно?┘ Она права: я - пустое место┘ Характеристику в институт не подпишут┘ Неужели сам Стефа┘ и Пусик была, и Ника┘"  Залился птахой звонок с урока. Из всех звуков земных этот был самым приятным.  Машалита завершила:  - ┘и ты, и все вы задумайтесь о происшедшем, сделайте выводы. И не спешите благодарить Евтушенко: сегодняшнее домашнее задание переносится на следующий раз. Плюс страницы с 67 по 73. До свидания.

Минуту после её ухода все сидели молча, в странном параличе. Потом разом вскочили и толпой погнали в буфет: нас обуял патологический голод.  Я запихивал в себя четвёртый пирожок, когда ко мне подошел друг-гитарист: 
- Тут такое дело┘ Нам нужен запасной состав, сам понимаешь, кто-то может заболеть┘ На ударника мы решили Давеля взять. Ты как думаешь, потянет?
Он разглядывал пуговицу моей рубашки. Секунд 5 я изображал раздумье:
- Давель - классный парень, не сомневайся. 
Гитарист кивнул - и навсегда исчез в недоступной музыкальной галактике.
Всё было нормально, только слегка мутило от непрожеванных пирожков. Взял стакан яблочного сока, запил, полегчало, посмотрел на часы:
ещё далеко до урока истории. В буфете никого уже не было, и я расслабленно замурлыкал: "...Он интересен был среди людей самой неинтересностью своей".

Леонид Ватник