Проверьте: вы ещё живые или нет?

 

Ухо-горло-ностальгический ансамбль "Дети капитана Врунгеля" - слыхали вы раньше о таком? Бьюсь об заклад, что нет. Руководит им в свободное от работы время, по вечерам, Игорь Овадис. А днём он учит французских студентов актёрскому мастерству. 2 января "Дети капитана Врунгеля" дадут детский спектакль - первый и единственный в Монреале. Произойдёт это в зале "Бребёф", в 19:00. А сегодня мы немного посплетничаем с читателями газеты про актёров.

Олег Попков - он не только на флейте играет, а ещё и в Большом драматическом театре (играл). А ещё он имел собственный театр - театр эсперанто. Совратил пол-Ленинграда и научил их говорить на этом странном языке с тем, чтобы возить их по всему свету.

Мария Монахова - с ней Овадис познакомился после того, как съездил в Бостон к своему учителю Зиновию Яковлевичу Корогодскому и по дороге угробил машину. Вернулся в жутком состоянии, без машины - и тут-то ему и позвонили и предложили то, чего никогда бы не предложили в России: сыграть в "Вишнёвом саде". Там они и познакомились.

Виталий Макаров - а он как раз пришёл этот спектакль смотреть. А потом Виталий играл Гамлета в спектакле Саши Марина (мужа Маши Монаховой), а Маша сыграла Гертруду. Этот "Гамлет" получил в прошлом году Монреальскую премию как лучший спектакль года. Так что это всё не хухры-мухры. Так что всё семейственно.

Да, ещё есть музыкант - Семён Слуцкер. Музыкант сначала играть на сцене отказывался, хотел заниматься только музыкой. Но по мере того, как идут репетиции, в нём тоже всё чаще просыпается детство, и он уже предлагает: "Давайте я тут прокукарекаю..."

А что же сам Игорь Овадис?

Сергей Голиков: Расскажите о вашем актёрском дебюте.

Игорь Овадис: Я начал играть в театре в конце третьего курса. Случилось это совершенно случайно: одного артиста срочно уволили из театра, и мне дали его роль. А уволен он был потому, что накануне сыграл Клавдия в спектакле "Гамлет" и напился в антракте. С момента, когда публика поняла, что Клавдий в доску пьяный и не может вспомнить ни одной строчки текста, все следили только за ним и ждали с нетерпением, чем же это кончится. В итоге Лаэрт вынужден был приехать на три сцены раньше, чем нужно, чтобы увести Клавдия за кулисы. Но пришлось ещё один раз вытолкнуть его на публику - в финале (потому что без этого спектакль теряет смысл). И он, несчастный, вспомнил одну фразу: "Выпьем, Гамлет! Вот твой бокал". А Гамлет, красный как рак, заорал в ответ на это слова Шекспира: "Не время пить!" Публика зааплодировала...

Актёра срочно уволили, мне дали его роль, и так я начал играть на сцене. За два года плотно вошёл в репертуар, и потом, когда пришлось идти в армию, меня не хотели отпускать. Но пришлось, потому что Советская Армия без меня себя просто не мыслила.

С. Г.: Помогла ли вам армия в вашей творческой деятельности?

И. О.: Очень. Я технического образования не имел и никакой пользы армии принести всё равно бы не мог. А часть моя оказалась военно-ремонтным заводом (по ремонту боевой техники). В итоге служба рядового Овадиса кончилась через два часа. Ко мне сразу же подвалили сержанты-бравые ребята, спросили: "Ты артист, что ли? Ну, пойдём с нами". Оказалось, им надо было готовить какой-то КВН, и когда они увидали человека, который не боится сцены (деды ничего не боялись, но этого - как огня), то вцепились в меня двумя руками. Я им помог, с честью выполнил это боевое задание... После чего благополучно лёг в госпиталь, потом готовил новогодний праздник... Почти всё время я служил по специальности.

Между делом, приписали меня старшим механиком какой-то пусковой установки. Когда я наконец-то прибыл в свою часть, начальник-майор, увидев меня, испугался. Он не знал, что делать С ТАКОГО РОДА ЛЮДЬМИ. В итоге он посадил меня дежурить на телефон. Первый раздавшийся звонок был: "Овадиса к замполиту". Я пошёл к замполиту, и с той поры майора своего не видел. Замполит узнал, что я рисую, и заставил меня изрисовать всю воинскую часть. Я рисовал четырёхметровые портреты Владимира Ильича Ленина, а мне товарищи офицеры, которые всегда во всём сомневаются, говорили: "А что это у тебя Ленин на китайца похож?" Я же в оправдание показывал им журнал "Блокнот агитатора", откуда Ленин был по квадратикам перерисован...

В армии-то я и поставил свой первый спектакль. С солдатами в качестве актёров. Ребята играли с большим удовольствием. Я всё время их вспоминаю и рассказываю своим студентам: как они работали для души, а не чтобы выставиться...

С. Г.: Почему вы стали актёром детского театра?

И. О.: Учился я в студии при Ленинградском ТЮЗе. Вообще люди редко мечтают быть артистами ТЮЗа. Если они оказываются там, то только по несчастной необходимости. Я приехал из Киева поступать в Театральный институт, но меня не приняли. По пути домой я проходил мимо Витебского вокзала и увидел: стоит театр, а около него афиша: "Идёт набор в студию". Решил попробовать, хотя без всякого энтузиазма. Наврал с три короба, что живу в городе Пушкине на улице Ленина (поскольку это была студия, и принимали туда только ленинградцев). Все понимали, что я наврал, но всё-таки почему-то приняли.

С. Г.: То есть вы случайно поступили в театр, но потом каким-то образом провели там 17 лет?

И. О.: Я видел киевский ТЮЗ и знал, какой уровень у ТЮЗов вообще по стране. Но ленинградский ТЮЗ не был похож на все остальные. Он был первым, работал с 1922 года. Им руководил Брянцев, после его смерти - Корогодский, и Корогодский-то создал уникальный коллектив. Он начал работать в новом здании и заложил на самом деле новую эпоху театра. Он вёл борьбу с предрассудками двойной цензуры. Ведь в отличие от других театров, ТЮЗ находился ещё и под контролем Министерства народного образования. Например, тема любви вообще не имела права существовать на сцене "детского театра". Между тем, это полный бред: дети понимают всё, что видят вокруг, причём понимают не головой, а сердцем. Поэтому дети очень остро чувствуют фальшь и не будут, как взрослые, сидеть с умным выражением лица и делать вид, что за этой фальшью скрывается глубокий смысл.

С. Г.: То есть, дети вам не досаждали?

И. О.: Если ребёнок приходил не с классом. Их же пригоняли классами, они вели себя в театре как "стадо баранов", устраивали дебош и не были способны вообще ничего воспринимать. Ленинградский ТЮЗ, кстати, всегда боролся против культпоходов. В этом театре работал целый штат педагогов и психологов, изучающих зрительскую реакцию. Из многочисленных наблюдений и опытов был сделан вывод: культпоход вреден; гораздо лучше, если ребёнок придёт в театр с папой и мамой; это будет лучше и для папы, и для мамы. Такое мероприятие "чрезвычайно объединяет семью", а ребёнок чувствует, что его привели не на второсортное искусство "для детей", а на что-то серьёзное... Семилетний ребёнок, пришедший в театр с родителями, способен совершенно спокойно смотреть "Гамлета" и порой понимает больше, чем папа и мама. Собственно, все произведения искусства сделаны великими детьми. Сам я очень люблю детскую литературу, а мой любимый фильм - "Айболит-66" - знаю наизусть.

С. Г.: Как возникла идея сделать такой спектакль?

И. О: Это было очень давно. Мне было двадцать два года, когда я начал преподавать в Театральном институте. Через четыре года, когда четверо моих первых выпускников были приняты в труппу ТЮЗа (мне, значит, было 26, а ученикам моим по 22), я предложил им создать такой ансамбль, который бы увлекал взрослого зрителя совершить путешествие в мир детства. Вернуться в то состояние души, когда ты способен быть свободным, играть и дурачиться. Когда жизнь - это праздник.

С. Г.: Тяжело ли вырвать взрослого человека из его рамок?

И. О.: Трудно, и в Монреале - вдвойне трудно. В иммиграции человек ещё более зажимается, обрастает дополнительным иммигрантским панцирем и ничего уже не способен воспринимать (соль ему здесь несолёная, а сахар несладкий). И хочется ему увидеть вот того артиста, на которого он когда-то ходил в той, доиммигрантской жизни. Артист приезжает, да он уже не тот... Это не значит, что он стал хуже. Просто он изменился, если он - настоящий художник. А мы обижаемся на него: "Если я тебя придумала, будь таким, как я хочу!". Был замечательный случай: я находился в Нью-Йорке на гастролях, и нас пригласили выступить в ресторане "Националь" на Брайтон-бич. Приехали мы туда, а там уже выступает Магомаев. Ему из зала кричат (публика была всё солидная: с двумя классами образования, да двумя миллионами в кармане): "Куплеты Фигаро!" А он ответил: "Когда я буду выступать в Метрополитен-опера с Филадельфийским симфоническим оркестром, я вам спою куплеты Фигаро. Здесь же - "А эта свадьба пела и плясала"...

С. Г.: Вернёмся к вашему ансамблю. Как он проявлял себя?

И. О.: Мы не входили в официальный репертуар ТЮЗа. Ансамбль выступал на так называемых ╚творческих вечерах╩. Был такой своеобразный спектакль в ТЮЗе, который игрался, кстати, довольно часто: по пять раз в месяц. Это был спектакль для взрослых, где им рассказывали, что такое ленинградский Театр юных зрителей, где пытались разрушить доисторические представления о детском театре и где, в частности, показывали то, что делалось у нас на "Пятом этаже" (я был его директором) - маленькой экспериментальной сцене, куда публика приходила по приглашениям, а не по билетам. Таким образом мы избегали цензуры. Правда, она всё равно проникала и к нам. Например, играли мы "Агитпьесу" (пьесу просоветского автора 20-х годов, которая в 70-х годах вдруг стала антисоветской). Там есть фрагмент: сознательная работница достаёт фотокарточку любимого (а это оказывается портрет Маркса) и целует её. На следующий день из обкома партии позвонили и спросили, почему мы сделали капустник про Карла Маркса. Пришлось заменить Карла Маркса Львом Толстым: всё-таки он, хоть и был зеркалом русской революции, но цензуру волновал меньше.

С. Г.: Нормальные советские проблемы... А в чём трудности вашей работы в Монреале?

И. О.: Здесь я вижу проблемы именно с детьми и в первую очередь с русским языком. Если после нашего спектакля ребёнок поймёт, что русский язык - это не так скучно, что им можно выразить нечто, чего не выразишь ни французским, ни английским, то можно считать работу успешной. Но начнём с того, что для детей в Монреале не было ещё ни одного русского спектакля. Мы же основываемся на лучших образцах детской литературы и на выразительном русском языке. Мы поём песни и ИГРАЕМ разные литературные произведения. Это не кружок художественного чтения. Это мини-спектакли, так как каждая из составляющих спектакль решается по-разному. Там будут Олег Григорьев и Григорий Остёр, будут Маршак и Чуковский, будут и народные сказки: одна белорусская, другая - сказка "кавказской национальности"... Не сказка, кстати, а просто анекдот. Начнём с того, что она называется "Козёл"...

С. Г.: Там будут и куклы?

И. О.: Будут и куклы наряду со всем прочим. Главное же - взрослые дяди и тёти, которые будут очень серьёзно дурачиться. Мы не спускаемся до уровня детской литературы, а пытаемся подняться до уровня её свободы. Мы хотим пригласить людей в ностальгическое путешествие в детство, ведь единственная ностальгия, которую я признаю - ностальгия по тому хорошему, что было внутри нас и что мы потеряли. 

С. Г.: Вы репетируете у вас дома. Как вам работается на восьмом этаже после ╚Пятого╩?

И. О.: Ну, Ленинградский Театр юных зрителей (я так его называю, потому что теперешний петербургский ТЮЗ не имеет ничего общего с тем театром, про который я рассказываю) был очень творческим коллективом. В любом цехе, в осветительском или в радио, можно было попросить о чём угодно, и люди оставались на ночь, помогали, чем могли... Здесь мы всё делаем сами, к тому же всё стоит бешеных денег. Только зал снять - это уже разорение!

С. Г.: Вы ждёте на вашем спектакле и детей, и взрослых?

И. О.: Конечно. Самый хороший детский спектакль - это спектакль, на который валом валят взрослые. В театре вообще нет верхнего порога возраста. Если вы ещё не стали слишком умными, как директора школ, приходите на наше представление. Это я к тому, что самый дикий зал в ТЮЗе всегда был на премьере в сентябре для директоров школ. Более тупого зала я не видел в жизни! Когда в театр приходит ДИРЕКТОР ШКОЛЫ, он уже начинает БЛЮСТИ. Этого - нельзя, того - нельзя. Ко мне и здесь приставали директора местных школ после "Преступления и наказания": "Так нельзя играть Раскольникова!" А кто знает, как его можно играть? В искусстве не должно быть ни рецептов, ни штампов. Так что приходите на наш спектакль и проверьте: вы ещё живые или нет? Способны ли вы ещё чувствовать или совсем закостенели?

Мы всегда начинаем спектакль фразой: "Если в том, что вы увидите на сцене, вы не найдёте смысла, не огорчайтесь. Попытайтесь поискать смысл в окружающей вас жизни". Ведь что говорил Ролан Быков? "Вот вспомните, какой у нас в детстве был протяжённый день. Было целое утро до школы, потом целый день в школе, потом был целый день после школы, а после этого ещё был целый вечер. А сейчас во что превратился наш день? Мы только что встали, только что почистили зубы - и вот уже надо ложиться спать. Встал, лег - а тут: "С Новым годом!" Действительно: мы, взрослые, привыкаем к жизни, а дети живут каждую секунду. Им одним по-настоящему интересно то, что происходит вокруг, ведь они не просто смотрят, а ВИДЯТ.

Кстати: с наступающим Новым годом!

Сергей Голиков