Провинциальный блюз

Несмотря на бесчеловечный темп жизни, снобизм и повальную американизацию населения, Москву всё-таки нельзя определить как “город победившего капитализма”. Едва ли не с XIV века у российской столицы присутствует свой, неповторимый колорит. Он, конечно же, сохранился. Есть в Москве и извилистые ущелья центральных улочек, где с трудом разворачиваются неповоротливые туристские автобусы-носороги, задевая бортами небрежно припаркованные патриотические “Лады”. Есть и широченные шоссе, любое из которых по транспортному потоку не уступит сороковому хайвею в Монреале. Есть необозримо длинные дома на окраинах, по традиции нарекаемые “Китайскими стенами”. А есть и конклавы аккуратненьких одноэтажных коттеджей для “новейших русских” сразу за Кольцевой дорогой.

Москва, как и раньше, приносит неожиданности. Будучи там, я не мог не прогуляться по Красной площади. И вот, выйдя из метро на станции “Библиотека им. Ленина”, я заметил правительственный кортеж, промчавшийся на всех парах к Кремлю. Сразу же почувствовав себя в столице, я пораскинул мозгами, но так и не вспомнил, кто же из иностранных лидеров (иностранных, поскольку в кортеже фигурировал “Мерседес”) планировал на днях визит в Россию.

Посидев в Александровском саду и полюбовавшись на тополиный пух, я двинулся через Манежную площадь к Мавзолею. Тут-то мне и довелось столкнуться с теми, кто ехал в “Мерседесе”. Ими оказались двое представительных мужчин в штатском, мирно прогуливавшихся в сопровождении своих ординарцев. Один из ординарцев был одет в парадную российскую форму, а другой – в заморский вычурный китель со множеством нашивок и кистей. На нашивках красовалось слово “CANADA”…

Прочитав вечером в Интернете свежий номер монреальской “La Presse”, я узнал, что Москву именно в этот день посетил военный министр Канады Арт Эгглтон (Art Eggleton). Именно с ним и с его русским коллегой Сергеем Ивановым мне было не разойтись на Красной площади.

Объяснить ли этот факт тем, что мир тесен? Или тем, что Москва – столица мира? И то, и другое будет отчасти верным. В конце концов, есть замечательная закономерность в том, что, придя на Ярославский вокзал, я наткнулся на Жириновского, а гуляя по Красной площади, - на Эгглтона.

Однако стоит сказать, что в городе, где постоянно на кого-то натыкаешься, рано или поздно жить становится утомительно. И вот спустя четыре дня, я с безмерной радостью сел, наконец, в Ярославский экспресс (гордость советского вагоностроения: впервые пущен в 1959 году) и отправился отдыхать туда, о чём мечтал долгие месяцы в сутолоке больших городов: в российскую провинцию.

Уже в дороге мне удалось приобщиться к самой великой ярославской тайне. По пути я любовался не только Троице-Сергиевской лаврой с её знаменитой колокольней, но и проводницей, которая была чудо как хороша. Приехав в Ярославль, я понял, что имею дело не с отдельным случаем, а с замечательным феноменом. Все девушки, с которыми я сталкивался на улице, были как на подбор – в старину про таких говорили “кровь с молоком”. В итоге я пришёл к следующему выводу. Если, согласно моему субъективному мнению, в России живут самые красивые девушки на свете, то в Ярославле - самые красивые девушки в России. И пускай в первой своей части моё суждение спорно. Зато во второй - с ним соглашаются практически все, кто бывал в городе на Волге, писал или рассказывал о нём.

На фоне очаровательных ярославских барышень местные мужчины выглядят невзрачно. Хотя девушки, в принципе, не отличаются высоким ростом, мужчины в сравнении с ними кажутся карликами и сморчками. Да и держат себя ярославские дамы по-королевски. Постоянно соприкасаясь с такой благородной грацией, поневоле потеряешь самообладание, чувство собственного достоинства, веру в свои силы и даже остатки интеллекта. Остро ощущая свою неполноценность, мужчины в Ярославле развлекаются в основном тем, что бьют друг другу морду. Однажды выйдя гулять под вечер, я наткнулся на целых три драки. Самая грубая потасовка случилась из-за очереди в сортир, причём одной из её жертв стала, конечно же, сама пластиковая будка, опрокинутая в ходе поединка...

Но это, конечно, эксцессы. Да и к тому же совсем необязательно гулять вечером. Днём Ярославль несравненно рельефнее и изысканней. Многие, кстати, считают его красивейшим из волжских городов. Так и есть: выйдя на набережную Волги с лёгкими беседками, я действительно как будто бы очутился в пьесе Островского. Правда, теперь над рекой прогуливаются не купчихи, а отвязанные ярославские девицы, и даже не прогуливаются, а совершенно бесшабашным образом гоняют на мотороллерах. Усевшись по двое на маленькую тарахтелку, они наворачивают круги просто так, ради одной лишь опьяняющей скорости. Таким образом, из пьесы Островского мы плавно перемещаемся в фильм Феллини (действительно, у него есть картина, как будто специально названная с мыслью о Ярославле – “Город женщин”).

Суббота. Солнечный полдень. Стрелка Волги – историческое место, где в неё впадает Которосль и где когда-то стоял Ярославский кремль. Теперь от Кремля остались только Митрополичьи палаты XVII века, а в них – музей местной иконописи или, как говорили в старину, изографии. Все четыре служительницы ждут меня на крыльце. Я – единственный посетитель. Главенствует над коллективом строгая и внушительная дама-милиционер. Она прикрикивает на девчонок-смотрительниц, и они спешат за мной в музей. Одна из девушек важно садится за стол, не менее важно выдаёт мне билет и по-деловому кричит другой: “Надорви!” Та с полным осознанием серьёзности своего дела надрывает…

Пока я наслаждаюсь замечательными иконами (особенно поразили две из них – Симеон Богоприимец и образ Христа XIII века, с которым русские князья ходили против татар), а также безупречной атмосферой самого музея, девчонки ходят за мной из зала в зал и о чём-то перешёптываются. Я чувствую себя неловко, окружённый таким вниманием. И смотреть на молодых ярославчанок мне хочется не меньше, чем на иконы…

В тот же день я снова был единственным посетителем – на этот раз в отделе “Древнерусское искусство” Спасского монастыря. Только служительниц уже не две, а около десятка, и они не бегают за мной, а сидят по залам (раньше в этом здании располагались монастырские кельи) и разгадывают кроссворды. Поза служительниц невольно перекликается с позой “Христа в темнице” – известной деревянной скульптуры XVII – XVIII века. Христос в полный человеческий рост, пригорюнившись и облокотившись правой рукой о колено, левую руку положил под локоть. На теле – кровавые пятна. Раньше такие скульптуры ставили в церковные ниши, чтобы создать эффект присутствия и вдвойне оправдать их название. Надо полагать, цель достигалась полностью – фигуры выглядят как нельзя более натурально. Ещё сильнее, даже до мурашек по коже, действует на меня другая деревянная скульптура, также представленная в музее – “Голова Иоанна Крестителя на блюде”. Умели же, однако, работать древние мастера! Не то что нынешние киношные бутафорщики, лепящие для дешёвых бандитских сериалов надувных женщин вместо трупов…

Прогулка по ярославским музеям лишний раз убеждает меня в том, насколько этот город является бабьим царством. Все, кто работает в музеях, – женского пола. Есть в Ярославле даже специальные “девичьи батальоны”. Их личный состав возрастом от 14 до 16 лет щеголяет в защитной форме с ярославским гербом на нашивках. Как я понял, эти девушки являют собой нечто среднее между “краеведческим кружком” и “юными пионерами”. Однажды моим глазам предстала замечательная сцена: две “юные пионерки” несли караул у Вечного огня, а к ним изо всех сил приставали два молодых человека “из местных”. Они то танцевали брейк-данс на фоне пламени, то пытались куда-то утащить девчонок с ответственного поста. Те, естественно, кричали: “Нам нельзя!”, но по их голосам было понятно, что такое домогательство “караульным” даже по душе…

Не случайно и крупнейший действующий монастырь в Ярославле – женский. Толгский монастырь основан в XVII веке, в советское время был приспособлен под колонию для несовершеннолетних, а недавно вновь отстроен с иголочки, вероятно, на деньги местных олигархов (или, выражаясь политкорректно, губернской администрации). Говорят, что внутри там растут помидоры и огурцы, монахини катаются на лошадях и даже пускают иногда в древнюю Кедровую аллею. Проверить эту информацию не удалось: меня и двух моих спутниц в монастырь не пустили. Строгая очкастая монахиня бросила девушкам из-за зарешёченной двери: “Платки есть? Юбки есть?” По иронии судьбы, именно сегодня дамы были в джинсах…

Конечно, в чужой монастырь со своим уставом не ходят, но… Очень неприятно, когда ты не можешь пройти фэйс-контроль, пускай даже в культовое заведение. В итоге Толгский монастырь запомнился мне только колючей проволокой на стенах и общей атмосферой колонии строгого режима.

Впоследствии мне рассказали интересную крамольную историю про Толгский монастырь. Как-то один из поклонников подарил его игуменье Варваре “Мерседес” (кстати, монахини на “Мерседесах” поразили бы меня гораздо больше, чем монахини на лошадях). Узнав об этом, игуменья Михея сказала игуменье Варваре: “Негоже тебе! Бери для себя “Волгу”, а мне отдай “Мерседес”. Так и произошло…

Вместо посещения монастыря мы решили кататься по Волге на тихоходном пароме “Москва”. Паром пересекает реку зигзагами, перенося население с одного берега на другой. С ним конкурируют частники, или “маршрутки”: мужики на моторных лодках, берущие мзду с проезжающих. Дорога недолгая, волн почти нет. В лодках, совсем как в XIX веке, сидят дамы с зонтиками. Ещё один акт пьесы Островского…

От дам в Ярославле никуда не деться. Даже символом этого города является в каком-то смысле дама – медведица. По преданию, “злобного зверя” выпустили на Ярослава Мудрого в 1010 году коварные язычники, жившие на Волжской стрелке в селении, так и называвшемся “Медвежий угол”. Ярослав зарубил медведицу секирой. С тех пор медведица с секирой – на гербе города, на звоннице Спасского монастыря и даже на этикетке местного пива.

А в самом Спасском монастыре есть даже настоящая медведица в клетке, которую зовут Маша. Маша мечется в четырёх стенах день и ночь и способна вызвать в посетителях священный ужас. Посмотреть на неё стоит 8 рублей. Рядом с клеткой продаются уже совсем другие медведи – безобидные, с дурацкими ухмылками, колотящие деревянными молотками в деревянные наковальни. Мишки-кузнецы, мишки-доминошники, мишки-алкоголики… Самым невероятным показался мне медведь, набивающий текст на компьютере. Как и прежде, в изобретательности местным мастерам не откажешь…

Можно говорить о ней нейтрально – “провинция”. Можно употреблять презрительное слово “дыра”. А можно величать её ласково - “глубинка”. У каждого свой взгляд, в зависимости от места жительства, дохода, амбиций и пр. Объективности ради стоит только заметить, что российская провинция – не простое захолустье. В нашей классике, например, ей уделено неизмеримо больше места, чем Москве и Петербургу.

Российская провинция прочно вошла в культурные пласты нации. Поэтому, вдоволь нагулявшись по Петербургу и Москве, я только и ждал встречи с провинцией. Мне не терпелось добраться до какого-нибудь богоспасаемого городка, где слово “инфраструктура” либо вовсе незнакомо населению, либо произносится с двусмысленным хохотом. Поясню для канадских читателей: “инфраструктура” - новейший Бог, царь и властелин российской мелкой буржуазии. Это не только пресловутые дороги, не только дышащие на ладан телефонные линии. Это и более интимные вещи. Скажем, раньше, при советской власти, то, что сейчас называют “инфраструктурой”, называлось “удобствами”. Вспомнили?

“Инфраструктура”, как и все её реалии, прочно вошла в быт главнейших российских городов. Мода на какую-нибудь новую “инфрастуктуру” меняется так же стремительно, как и мода на женские блузки. В прошлом году, например, как сейчас помню, по радио и в газетах без устали рекламировали “раздвижные лоджии” (я так и не мог понять, что это такое). В этом году “раздвижные лоджии” исчезли, чтобы уступить место “шкафам-купе” (на сей раз, благодаря долговременному проживанию в Монреале, я хотя бы приблизительно могу понимать, о чём идёт речь).

“Ремонтно-строительный снобизм” нынешних россиян казался мне забавным, и вообще российский снобизм во многом представляется мне неоправданным. Что за бредовая идея - вернуть Санкт-Петербургу статус столичного города! На самом деле единственным по-настоящему не провинциальным городом в России можно назвать только Москву. В самом Петербурге отчётливо присутствуют черты провинциальности (хотя по сравнению с прошлым годом там гораздо реже пьют пиво в метро). “Провинциальность” – вещь относительная. Для меня и Монреаль является провинцией, впрочем, не могу сказать однозначно, по отношению к какому именно из больших городов. К Парижу? Нью-Йорку? Торонто, на худой конец?

Попав в желанную российскую провинцию, я был поражён тем, насколько сразу стал чувствовать себя в Ярославле, как дома. А ведь мой дом за тридевять земель и даже не в России. Выходит, странным образом древний город на Волге перекликается с относительно молодым городом на реке Святого Лаврентия. Присмотревшись поближе к Ярославлю, я понял, что это действительно так.

Шесть лет назад приехав в Монреаль, я поселился в Латинском квартале, между двумя университетами. Моими соседями были студенты, как правило, снимающие “пять с половиной” на четверых человек и двух кошек. Ночами под окнами дома шумела молодёжь. В июле ревел и грохотал монреальский джаз-фестиваль.

И в Ярославле мне выпал случай обитать в местном “Латинском квартале” – рядом с домом находилось общежитие Педагогического университета и казармы курсантов Военно-финансовой академии. Публика попалась разношёрстная и довольно шумная, особенно курсанты. Как-то прогуливаясь по набережной Которосли, я случайно наткнулся на посвящение одного из них в офицеры. Молодые товарищи качали парня, потом взяли за руки и за ноги и прямо в форме швырнули в реку… На асфальте осталась батарея из полусотни опустошённых бутылок шампанского “Yves Roche” по цене 55 р. за бутылку (для справки – обычное “Советское шампанское” стоит в два раза дороже).

Ещё не раз Ярославль напоминал мне о Монреале. На той же набережной Которосли день и ночь шумит двухвековой древности мукомольный завод – шумит точно так же, как и фабрика “Robin Hood” на канале Лашин (Lachine). Если же брать исторический центр города, то в нём, как и в Монреале (скажем, на Плато или в Латинском квартале), дома не выше трёх этажей. Вообще, Ярославль чрезвычайно уютен и полон  церквей. Правда, тут он утрёт нос любому Монреалю - большинство храмов в нём XVII века и поражают красотой внешней отделки (например, игривыми декоративными изразцами), обилием совершенно “простонародных”, жизнелюбивых возрожденческих фресок и великолепием силуэта.

Забытая предпетровская эпоха (XVII век) была расцветом Ярославля. Какое-то время этот город даже номинально считался столицей России (пока в Москве княжили польско-литовские интервенты). Форпост, находившийся на торговых путях, мог похвастаться во всё время своего существования важной купеческой прослойкой. Она-то и оставила свой след в пьесах Островского и даже дожила до наших дней. Нынешние “купчины толстопузые” понастроили в исторической части города уютные особнячки с решётками в стиле “арт-деко”, возродили храмы, приветили в Ярославле английскую и французскую торговые миссии…

В XVII веке купцы, наживавшие нешуточные капиталы, изо всех сил старались перещеголять друг друга, возводя белокаменные церкви, одна другой краше. Сейчас в Ярославле на сравнительно маленькой площади несколько десятков древних храмов. Они красноречиво свидетельствуют о том, что «отмывание денег» существовало во все времена.

Показательно, что петровская эпоха не прибавила Ярославлю ни одного культового сооружения. Это придаёт городу ни с чем не сравнимую цельность – и заставляет задуматься о судьбе купцов, вложивших капиталы в строительство чудесных пятиглавых церквей. Согласно беспристрастным путеводителям, почти все купцы в конце своей деятельности были “поставлены на правёж”, то есть кончали жизнь на дыбе. Методы тогдашней налоговой полиции были нешуточными…

“Город торгашей” – вот ещё одно неофициальное имя Ярославля. В местных книжных магазинах продаются не только книги, но и иконы, и ростовская финифть, и царские монеты, и даже… военное обмундирование. Что поделаешь – “Золотое кольцо”, бизнес, ориентированный на иностранцев. Чайные, где подают дичь. Частный музей с патефонами и колоколами, и с входными билетами за валюту. Зарубежных граждан, кстати, в Ярославле вычисляют быстрее, чем в Москве или Петербурге. Дошло до того, что однажды раскусили и меня, хоть я говорю по-русски без акцента и одеваюсь весьма неброско. Произошло это на базаре. Первым же вопросом, который задал мне чернявый продавец, было:

- Иностранец?

Я не нашёлся, что ответить. И в самом деле: кто я? Русский канадец? Просто канадец, как написано в паспорте? Русский, каким сам себя считаю? Моё ошеломлённое молчание южанин расценил по-своему и тут же задал второй вопрос:

- Ду ю спик инглиш?

Тут я не выдержал и не на шутку рассердился. Постарался для большей убедительности буркнуть что-нибудь матом, но экспромтом не получилось. Я ещё больше растерялся, сунул расторопному полиглоту деньги не торгуясь (наверное, именно потому, что я не торговался, он и решил, что я не русский) и  стремглав покинул рынок, пока меня не повели “ставить на правёж” как замаскировавшегося канадского шпиона.

Впрочем, в Ярославле это был единственный эпизод, рассердивший меня. В остальном русская провинция радушна и доброжелательна. В ярославском бистро “Русский чай” блинчики лучше, чем на Брайтоне. Дорогу в нужное место вам объяснят вплоть до последнего закоулка и истории того дома, куда вы идёте. Даже реклама на региональном телевидении не принуждает покупать что-нибудь бесполезное, а учит, например, как откачивать утопающих. Ярославль чрезвычайно толерантен: например, бывшие названия улиц там не предают забвению, а оставляют висеть бок о бок с новыми. На одной фотографии я запечатлён с местной достопримечательностью – домом №14 по ул. Салтыкова-Щедрина, бывш. Б. Рыбинской, бывш. Университетской, бывш. Никитской, бывш. Богоявленской. Вот бы и в Монреале решать проблемы таким образом!

На новейшей российской банкноте в 1000 рублей изображён Ярославль, а именно: краеугольный для нынешней российской политики памятник. Он был поставлен в 1997 году рядом со Спасским монастырём. Памятник посвящён “Народному ополчению под командованием Кузьмы Минина и Дмитрия Пожарского, выгнавшему из Москвы польско-литовских интервентов”. Именно здесь, в Спасско-Преображенском соборе удивительной грации и красоты, Минин и Пожарский освящали свои знамёна. Именно отсюда они пошли на Москву. Про себя я назвал этот монумент “символом антиглобализма”. Он уже завоевал популярность среди населения: к нему приезжают свадьбы и встают в очередь на фотографирование.

Есть, однако, у русской провинции, помимо национальной гордости, и другая черта – на танцах там играют исключительно американскую музыку, и исключительно по-английски. Со времён “битлов” на танцплощадках звучали басурманские рок-н-роллы и блюзы. Так и сейчас. Оказавшись субботним вечером в клубе “Партизан”, где пиво можно покупать огромными “огнетушителями” по полтора литра, я попал на группу из Череповца, рубавшую блюз в стиле Стиви Рэя Вона (Steve Ray Vaughan). Стиви Рэй умер пятнадцать лет назад, и подражателей ему на самом Западе давно уже не осталось. А здесь, в глубинной России, они чудесным образом сохранились, как мамонт в вечной мерзлоте! И хотя поначалу парни из зала кричали череповецким блюзменам: “Спойте что-нибудь по-русски!”, уже через несколько минут девчонки кинулись танцевать под нездешнюю музыку. И до трёх ночи в самом русском из всех русских городов шла дискотека под самый что ни на есть американский блюз…

Спиридон Корнилов