Из горячей точки

Недавно из Афганистана вернулся наш автор, работающий в настоящее время в монреальской The Gazette, - Левон Севунц. Один из немногих канадских журналистов, он освещал события, происходящие в самой горячей точке мира. Его имя, его репортажи теперь известны всей Канаде. Но самое главное – это то, что он вернулся живой и невредимый. Читатели знают, что в Афганистане погибли 7 журналистов, в том числе – трое, работавших бок о бок с Левоном, когда они попали под обстрел талибов. Левона спас его военный опыт: в 1989-1990 г.г. он был непосредственным участником карабахского конфликта, а затем, до 1993 года работал военным журналистом.

И вот, сразу после приезда Левона, мы сидим у него и, хотя ему очень хочется спать, разговариваем.

Лев Шиф: Какие ощущения, когда стреляют по бронетранспортеру, а ты сидишь на броне?

Левон Севунц: Не самые приятные. Но, на самом деле, внутри еще опаснее. Когда едешь по минному полю, лучше сидеть на броне.

Л. Ш.: А эта «прогулка» была так необходима?

Л. С.: Конечно. Еще ни один журналист не видел настоящих талибских позиций. Там шел тяжелый бой, и нам хотелось посмотреть, что это за позиции и почему их так долго пришлось бомбить. В то время говорили вообще о каких-то пакистанских, арабских, чеченских наемниках. Но это не наемники. Разговор о них – из области пропаганды. Это все добровольцы исламского интернационала. Наемники под американскими бомбами день не простояли бы. Ни за какие деньги ни один человек такому себя не подвергнет.

Л. Ш.: В Канаде создавалось ощущение, что американцы для «Северного Альянса» все подготовили. Разбомбили позиции, которые потом были оставлены.

Л. С.: Там, где я был, бойцы «Альянса» два дня штурмовали эти позиции. А ещё за день до этого они штурмовали тот же самый холм, после чего талибы пошли в контрнаступление и выбили их обратно. Так что «на халяву» им ничего не досталось. Люди погибли, было много раненых. Талибы начали бомбить деревню, в которой мы находились. «Северному альянсу» как раз все тяжело досталось. Американцам-то что? Они бомбили, своей жизнью не рисковали.

Л. Ш.: Американские операции полностью засекречены. Здесь показывали только дозированную информацию: ту, которую американское правительство решило показать. Несколько раз – взрывы, несколько раз – самолеты: одни и те же кадры изо дня в день по всем каналам. Ситуация меняется, а кадры те же. Видны ли были ТАМ согласованные действия американцев и их спецвойск?

Л. С.: Видны не были, но они чувствовались. Местные жители видели нескольких американцев – журналисты не видели. Но это чувствовалось, особенно в конце. В самом начале американцы не согласовывали свои бомбежки. Под конец они поняли, что без наземных сил не смогут выиграть. Поэтому пришлось согласовывать бомбежки с «Северным альянсом».

Л. Ш.: Американцы сосредоточили вокруг Афганистана около ста тысяч солдат. Но фактически наземные действия ведутся все равно «Северным альянсом»?

Л. С.: Да. Высадили несколько сотен спецназовцев – и все. И не более пятидесяти человек контактировали с «Северным альянсом». Но эти последние не вели активных боевых действий: они «наводили» бомбежки и «качали» обратно разведданные.

Л. Ш.: А на юге разыскивали главарей (бен Ладена и других)?

Л. С.: Да, там они задействовали свой спецназ, десантно-штурмовые группы. А в регион, где были мы, они посылали только наводчиков.

Л. Ш.: Ты проехал через три страны: Ташкент (Узбекистан), потом Душанбе (Таджикистан) и, наконец, Афганистан. Ты видел три республики: условно выражаясь, благополучную, менее благополучную, и, наконец, Афганистан. Как тебе этот переход?

Л. С.: Ташкент, конечно, город совершенно потрясающий. Чувствуется развитая культура, даже несмотря на диктат. Там такой контроль над печатью, над телевидением, которого, я думаю, даже в советское время не было.

Л. Ш.: Безусловно, не было. И это ты почувствовал сам?

Л. С.: Это чувствуется сразу же. Читаешь русские газеты: «Правда Востока», «Экспресс»... В худшие застойные времена мы получали больше информации из тогдашних газет! С другой стороны, со стороны населения я не видел большого недовольства.

Л. Ш.: По той же причине, по которой не увидел бы его и в советские времена.

Л. С.: Не только поэтому. Люди сравнивают себя с Таджикистаном и понимают, что в Узбекистане жизнь лучше.

Л. Ш.: И после этого ты приехал в Таджикистан...

Л. С.: Кстати, Таджикистан меня немного удивил. Я ожидал худшего. Ожидал, что увижу разруху после гражданской войны. На самом деле, никакой разрухи не было. В городе есть вода и свет. В гостинице «Душанбе», где мы остановились (совершенно советской по духу), не было горячей воды. Там были обогреватели, правда, их хватало буквально на пару литров. Электричество было бесперебойное, троллейбусы ходили нормально. Душанбе выглядел очень чистым и аккуратным.

Л. Ш.: Европейских лиц в Душанбе меньше, чем в Ташкенте?

Л. С.: Да. И люди одеваются гораздо более консервативно. В Ташкенте ходишь – глаза разбегаются. Девочки в мини-юбках и декольте...

Л. Ш.: Вот тебе и восточная страна!

Л. С.: Узбекистан в этом смысле совсем не похож на восточную страну. А Душанбе – как бы постепенный переход в Афганистан. Чем дальше удаляешься от Душанбе к югу, тем больше это заметно. На юге - уже та же самая пыль, те же самые плохие дороги. В этом смысле Узбекистан выгодно отличается от Таджикистана. Дороги нормальные. Впрочем, везде - и в Узбекистане, и в Таджикистане - на каждом шагу стоит милиция. Каждую гостиницу проверяют, каждую машину.

Л. Ш.: А тебя останавливали?

Л. С.: Да. В Таджикистане даже один раз попросили денег.

Л. Ш.: И как же они намекнули?

Л. С.: Они даже не намекнули. Старшина сказал: «Выручи, пожалуйста. У меня сегодня день рождения, а зарплату два месяца не платят. Сейчас вот девочку какую-то пригласил – нужны деньги на шампанское и водку...» Ну, дал я ему денег. А что делать? Десятку ему дал.

Л. Ш.: И вот ты попал в Афганистан...

Л. С.: В Афганистане сразу же окунаешься в средние века. Кроме советских УАЗиков и советской техники, ничего современного нет. Электричества нет. Вообще. Если нет генератора, значит, нет электричества. Дороги разбиты до такой степени, что люди предпочитают ездить через поле. Объезжают таким образом дорогу. Спокойней ехать по чистому полю, чем по дороге.

Л. Ш.: Дороги только грунтовые?

Л. С.: Да. Я не видел там ни одного метра асфальта. А на этой грунтовой дороге можно танк похоронить.

Л. Ш.: Дороги заминированы?

Л. С.: Не везде. Там, где мы были, дороги не заминированы. Местные жители знали, где были мины. Они нас сразу же предупредили.

Л. Ш.: А когда ты на БМП ехал – там уже могли быть мины?

Л. С.: Да. Нам сказали, что есть мины рядом с нашими позициями и ближе к талибским.

Л. Ш.: Как ты общался с местными?

Л. С.: У нас был переводчик. Сто долларов в день.

Л. Ш.: Личный или на несколько человек?

Л. С.: Сначала мы «делили» вдвоем одного, а потом он остался мне одному... Очень симпатичный семнадцатилетний парнишка, говорящий по-английски.

Л. Ш.: Как он выучил английский в стране, где нет электричества?

Л. С.: Он был из Мазари-Шарифа, а это гораздо более развитый город, со школами, университетами. А мы жили в деревне Ходжа Бахутдин, прямо на границе с Таджикистаном. В обычной деревне, которая вдруг стала столицей правительства в изгнании. Естественно, взгляды у местного населения очень консервативные: женщины ходят в тех же чадрах. Это не только у талибов так.

Л. Ш.: Сейчас показывают освобожденные города: афганские женщины даже выступают по телевизору без чадры...

Л. С.: Да, это происходит в крупных городах, как Кабул, Мазари-Шариф, где есть светская традиция. В маленьких деревнях женщины не только чадру носят, но еще и отворачиваются к стене, когда проезжаешь мимо. Отворачиваются от любого мужчины, проходящего рядом.

Л. Ш.: А ты не заговаривал с ними?

Л. С.: Ты что?

Л. Ш.: Ну, не знаю... Ты же мог попробовать?

Л. С.: Н-н-нет...

Л. Ш.: То есть тебя предупредили, что это исключено?

Л. С.: Нет, мы говорили, но с более образованными женщинами, которые работали при гуманитарных организациях.

Л. Ш.: Они уже лиц не закрывали?

Л. С.: Внутри – нет. Когда выходили, вынуждены были закрывать.

Л. Ш.: В целом, интерьер Афганистана, наверное, таков: всюду - мужчины с оружием...

Л. С.: В районе, где мы были, многочисленное узбекское население... Много людей с оружием, но много и без... Детей очень много...

Л. Ш.: Как люди зарабатывают себе на хлеб?

Л. С.: Занимаются натуральным сельским хозяйством. Выращивают рис, хлопок, какие-то овощи, разводят животных. Но там уже который год страшнейшая засуха. Нам показывали холмы, которые обычно были покрыты травой. Сейчас – только пыль и редкие клочки травинок.

Л. Ш.: Почему такое огромное количество беженцев? Ведь, в принципе, американцы заявляли, что будут бомбить только военные объекты и позиции талибов?

Л. С.: В первый же день, когда американцы начали бомбить плацдарм, рядом с которым мы были, они промахнулись на три километра. У меня даже есть осколки этой бомбы. (Левон показывает эти осколки: на одном из них – «бар-код», прямо как в магазине, а другой осколок – это электронная плата, т. н. «чип», может быть, тот самый, благодаря которому бомба так «точно» легла в цель).

Л. Ш.: Что значит «промахнулись»? У них были плохие данные?

Л. С.: Нет, наверное, бомба не сработала. Там же наводящая система: с ней, по-видимому, что-то случилось, и бомба упала посередине деревенского поля. Если бы дальше на километр – попала бы в нашу деревню. Каждый день, при каждой бомбежке был какой-то процент бомб, которые ложились очень далеко от цели.

Л. Ш.: Но почему сотни беженцев снялись с мест еще до бомбежек?

Л. С.: Потому что люди знают на своей шкуре, что такое война. Чушь о «точечных» бомбардировках можно «впаривать» европейцам, американцам. Афганцы-то уже 22 года воюют, они знают, что не бывает точечных бомбардировок, что все это плохо кончается.

Л. Ш.: Но кто тогда остался? Кто предпочел не сниматься со своих мест?

Л. С.: Люди, которым некуда бежать, или те, кто не мог себе этого позволить. Ведь для них это очень дорого.

Л. Ш.: Но, как я понимаю, у большинства и так ничего нет? Они брали своих детей, брали пожитки...

Л. С.: Да, но куда они пойдут? Лагеря беженцев заполнены...

Л. Ш.:У местного населения была возможность получать откуда-либо информацию?

Л. С.: Да. Все они ходят с маленькими радиоприёмниками, ловят на своем языке «Радио Свобода», «Би-би-си»... У талибов, кажется, тоже была своя волна.

Л. Ш.: Кто координировал действия журналистов?

Л. С.: Занималось нами Министерство иностранных дел «Северного альянса», законно признанное правительство Раббани. Мы зарегистрировались при министерстве и нас распределили жить по домам и среди гуманитарных организаций. Три раза в день Министерство иностранных дел отправляло нам еду: рис с фасолью или с картофельным соусом. Мясо я ел только в чайхане, покупал шашлык. Большинство журналистов боялись болезней, поэтому их в местные рестораны силой не затащить. Их тошнило от вида зарезанных барашков, висящих туш...

Л. Ш.: Все журналисты так же, как и ты, сами рвались в Афганистан?

Л. С.: Да. Туда насильно никого не отправляли. Большинство из тех, с кем я общался, поехали сами, по своей воле. Те, кто понимал, что они ошиблись, очень быстро возвращались.

Л. Ш.: Такие тоже были?

Л. С.: Конечно. Было много людей, которые поняли, что без душа, без горячей воды, без питьевой воды они не смогут жить. Надо ездить каждый день на фронт на лошади, вброд переходить реки...

Л. Ш.: Помогло ли тебе в этом твое военное прошлое, и что именно?

Л. С.: Да, очень. Прежде всего, понимаешь, что именно происходит во время боя. Знаешь, кто стреляет, в кого стреляет и из чего стреляет. Знаешь, что тебе нужно при этом делать. Знаешь элементарные правила, касающиеся выживания в военных условиях. Даже просто вопросы гигиены: как прожить без душа? Обливаться холодной водой из колодца... Каждый день нам привозили колодезную воду дети на осликах, в основном, девочки. Это входило в нашу плату. Мы платили 10 долларов в день за еду, воду и жилье. По афганским меркам мы жили в очень хороших условиях. Живешь в деревне: дом без электричества, нужник на улице.

Л. Ш.: Была ли опасность там, где вы жили?

Л. С.: Нет, было спокойно. Но мы выезжали каждый день на линию фронта, а там уже все могло случиться. Если талибы нас видели, то начинали стрелять, в основном, из минометов.

Л. Ш.: Все участки были ими пристрелены?

Л. С.: Да, все пристрелено – и с той, и с другой стороны.

Л. Ш.: Сейчас показывают «Северный альянс»: у них советские танки и броневые машины пехоты...

Л. С.: У талибов то же самое. Это та техника, которую оставили советские войска, которую купил Пакистан у Украины... В плане вооружения там вообще был интересный винегрет: китайские и иракские автоматы, китайские гранатометы с русскими и иранскими гранатами, русское и иранское обмундирование... Многие солдаты до сих пор ходят с бляшками Советской армии, только звезду надевают вниз головой.

Л. Ш..: А твой камуфляж?

Л. С.: Американский покрой, сшито в Пакистане.

Л. Ш.: Выезжая на позиции, ты одевался как моджахед?

Л. С.: Нет, только шапка была моджахедская. В тот день, когда мы попали в засаду, я провалился в яму с грязью и весь с головы до ног был в грязи. Смены не было. Пришлось мне на базаре купить камуфляж – единственное, что было там из одежды.

Л. Ш.: Расскажи подробнее про то, как вы попали в засаду и как тебе удалось спастись.

Л. С.: К концу боя, когда «Северный альянс» захватил талибские позиции и перешел на другую сторону холмов, мы были с командиром этой операции Мохаммедом Баширом. Он собирался поехать на инспекцию. Немецкий репортер, который дружил с ним, сказал, что тоже хочет посмотреть. Уже была ночь. Все журналисты решили отправиться с ними. Командир предупредил, что это опасно, что мы будем ехать по минному полю и нельзя выходить за пределы гусеничных следов. Сказал, что талибы могут начать контрнаступление, как вчера. Мы поговорили между собой и подумали: все-таки мы на БМП - пока талибы будут идти пешком, мы сто раз успеем уехать. Естественно, никакой информации о талибских группах у нас не было. Если бы бойцы «Альянса» знали о засаде, они бы нас не пустили, да мы и сами бы не поехали. Мы проехали первую линию окопов, вторую, и когда подъезжали к третьей, с правой стороны в тридцати метрах от нас зазвучали выстрелы. Сначала из пулеметов и автоматов, а потом из гранатометов. Нам очень повезло, потому что граната, попавшая в БМП, оказалась не кумулятивная, а осколочная, и она не пробила броню. Она стукнулась о заднюю дверь и просто разорвалась.

Л. Ш.: Люди погибли именно от взрыва этой гранаты?

Л. С.: Когда прозвучали первые выстрелы, много солдат и несколько журналистов спрыгнули. БМП сразу же очень резко повернула налево и стала спускаться, чтобы спастись от огня. Два французских журналиста сидели на краю и просто не удержались. Их застрелили талибы. А я сидел на башенке и удержался за ствол. Мы еще два раза попадали под огонь. Собрали почти всех: солдаты нашли многих. А троих журналистов и переводчика не подобрали – не нашли. Переводчика до сих пор не доискались: не знают, жив он или в плену. Одну француженку нашли тем же вечером (ее, уже мертвую, отбили в талибских окопах), а двух других – утром.

Л. Ш.: Но ведь это не бойцы «Северного альянса», это же журналисты?

Л. С.: А какая талибам разница? Наоборот: если бы это были простые солдаты, может быть, их бы взяли в плен. Журналистам это не светит. К нам даже «Северный альянс» вроде бы очень хорошо относился, но в то же время они, по-моему, подозревали, что мы американские шпионы. Думаю, у талибов это выражено гораздо сильнее.

Л. Ш.: Каковы твои общие ощущения от этой безумной военной кампании? Она оправдана? Есть ли в ней смысл для этой несчастной страны или для всего мирового сообщества?

Л. С.: Не ответить американцы не могли. Но я думаю, что они немного не рассчитали свой ответ. Можно было бомбить не города, а фронтовые позиции талибов, что, в конце концов, они и стали делать. Местное население довольно спокойно относилось к американским бомбардировкам. Особенно те афганцы, которые жили на территории «Северного альянса».

Л. Ш.: Каковы твои прогнозы?

Л. С.: Если «Северный альянс» между собой не перегрызется, то есть маленькая надежда, что ситуация стабилизируется и сможет появиться какая-то форма правительства. Честно говоря, если быть прагматиком, за всю историю Афганистана ни один регион не мог претендовать на полный контроль страны. Я думаю, то же самое будет и сейчас. В районах, где талибы имеют большую поддержку, они смогут проводить партизанскую войну до второго пришествия.

Л. Ш.: И международное присутствие на афганской территории поэтому затянется?

Л. С.: Местное население на территории, контролируемой «Северным альянсом», при всем энтузиазме по поводу американских бомбардировок очень осторожно относится к присутствию американских солдат в Афганистане. Все, с кем я говорил, утверждали, что никаких иностранных солдат им не нужно. Пусть лучше деньги дают.

Л. Ш.: То есть «неверных» на своей земле они видеть не хотят?

Л. С.: Не только «неверных» – вообще иностранцев. Они говорят: оставьте нас в покое. Когда-то говорили это русским, а сейчас - пакистанцам и арабам.

Л. Ш.: Если талибы так ненавидят европейцев, как они могли пустить на свою территорию гуманитарные организации? И «Красный крест», и другие?

Л. С.: Талибы же не совсем безмозглые. Они понимают, что нуждаются в этих организациях. Но при первой же возможности они бы их оттуда выкинули. С «Северным альянсом» гораздо легче было работать.

Л. Ш.: Как афганцы относятся к бен Ладену?

Л. С.: На территории, контролируемой «Северным альянсом», его ненавидят. Его разорвут, если он попадет к ним в руки. Они подозревают бен Ладена в убийстве Масуда.

Л. Ш.: То есть в Афганистане идет межплеменная война?

Л. С.: Я не стал бы преувеличивать. У «Северного альянса» есть много командиров-пуштунов.

Л. Ш.: Так что же, в конечном счете, они за идею борются?

Л. С.: Они против талибов борются. Чисто идеологически между исламскими фундаменталистами «Северного альянса» и талибскими исламскими фундаменталистами мало разницы. Разве что «Северный альянс» более спокойно относится к женщинам: дают им работать, выходить из дому...

Л. Ш.: Скажи напоследок, как тебе - вернуться в Канаду?

Л. С.: Здорово. В семью – особенно здорово. Цивилизацию я еще в Ташкенте испробовал. А семья – это особенное чувство.

Беседовал Лев Шиф