Шесть вечеров

(Воспоминания Надежды Оцеп)

Лично я не придерживаюсь бытующего мнения о том, что встреча Нового года – дело серьёзное, мол, как встретишь его, так и будешь жить в новом году.

В далёкую студенческую пору – а было это в мирное довоенное время – Новый год ничем не отличался от других праздников. Собирались компанией, танцевали «под патефон», шутили, болтали и флиртовали. Всё мирно, тихо, по-советски. Помню, как мы, студенты 4 кура 1 Московского Мединститута, встречали Новый 1941 год. Все были веселы и, ощущая себя крупными специалистами во всех областях медицины, живо обсуждали предстоящую первую практику, где мы должны были работать врачами. Гадали, кто, с кем и куда поедет. Просто лопались от гордости. Готовы были поехать куда угодно, но только всей нашей дружной группой. Кто-то мечтал работать педиатром, кто-то – терапевтом, кто-то акушером – гинекологом и т. д. Я мечтала стать хирургом, увлечённо занималась в кружке на кафедре топографической анатомии и оперативной хирургии. Мне удалось «постоять на крючках» у хирургов.

Наши ожидания оправдались, но не полностью. 5 человек из разных групп нашего лечебного факультета попали в г. Рошаль Московской области, где медицина была в первобытном состоянии. Никакой ургентной (срочной) хирургии за исключением нескольких острых аппендицитов, где я тоже держала крючки. «Скорая помощь» была представлена старой клячей, впряжённой в старую телегу с очень старым возчиком. На вызовы «скорой» бежали, опережая еле ползущую повозку. Практику прервала война. Учёба на 5 курсе началась 1 июля, а закончилась 16 октября. 17 октября 1941 года нам уже выдали дипломы об окончании 1 МОЛМИ без сдачи госэкзаменов.

Счастливая лёгкая жизнь кончилась, реальность была удручающей. С ноября 41-го я военврач Ш ранга (как говорили, Ш сорта, что, безусловно, соответствовало истине) – на фронте, в 55 пехотной дивизии.

Канун Нового 1942 года. Мы - на Северо-Западном фронте. В  течение нескольких дней в лютый мороз мы совершали многокилометровые марши на новое место дислокации дивизии вдоль реки Полы в направлении Старой Руссы. Шинели продувались встречным ветром, но всё-таки держали тепло. Шинель – замечательное изобретение. Она у нас была одна, и в дождь и в мороз – ни плащпалаток, ни телогреек (их мы получили только в 1943 году), ни, тем более, дублёнок, в которых так элегантно выглядят герои современных кинофильмов о войне. Они и не снились нам в наших тревожных снах. Кирзовые сапоги 41 размера едва грели, хотя на ноги были намотаны бесчисленные портянки и газеты. Мы остановились в лесу. Безумно хотелось спать. В ту новогоднюю ночь небо было ясное, звёздное. Самолёты, как ни странно, не кружили над нами. «Наверное, немцы встречают Новый год», - решили мы. В виде исключения, нам разрешили разжигать небольшие костры. Измученные долгим трудным переходом мы завалились спать вокруг этих маленьких источников тепла. Снег под нами таял, пропитывая водой шинели. От жара костра горело лицо, а спина стыла, от холода била дрожь и болели замерзшие ноги. Это была, наверное, самая страшная ночь. Мороз крепчал, холод пробирался и в тело и в душу. Мы ещё не «притёрлись» друг к другу, некому было приободрить, успокоить. Ветер шумел в верхушках сосен и заглушал далёкую канонаду. Время от времени лес освещали осветительные ракеты, и меня охватывало отчаяние и ощущение безнадёжности происходящего.

Кружилась, падая, ракета,

Как отгоревшая звезда.

Кто хоть однажды видел это,

Тот не забудет никогда...

Я была взрослым человеком, мне уже исполнился 21 год, но в эту ночь я вдруг почувствовала себя беззащитным ребёнком, которому как никогда нужна была мама. Такой тоски по маме я, наверное, никогда больше в жизни не испытывала.

А утром нас накормили очень горячим супом-«ассорти», в который одновременно закладывалось всё: сушёная картошка, макароны, гречневая крупа – и этим супом отогрели и душу и тело. На войне, как на войне.

Весной 1942 года наша дивизия захлебнулась в крови, когда наш бравый генерал Шевчук (бывший партизан, друг Будённого) бросил дивизию на штурм Старой Руссы без огневой подготовки и даже без уведомления командования. На место безграмотного генерала прибыл полковник (затем генерал) Заиюльев со своей ППЖ. Заиюльев – Герой Советского Союза ещё по Халхинголу, смелый, опытный военачальник, но самодур и жестокий человек. Летом того года мы вязли в Сучанских болотах, нас кто-то окружал, и мы кого-то окружали. В таком «окружении» мы мирно соседствовали с немцами, располагаясь на сухих островках недалеко друг от друга, вместе голодали. Немцы проявили активность, только когда  мы выползали из окружения по специально проложенной для нас ДРД (деревянно-распилочная дорога).

Новый 1943 год мы встречали «как люди». Дело в том, что за 2-3 дня до Нового года нашу дивизию отвели на переформирование. Ждали пополнения. Раненых поступало мало, и мы сумели подготовиться к встрече Нового года. Мы – это хирургический взвод: ведущий хирург, командир взвода майор Г. П. Петров, 3 хирурга-ординатора, 3 операционных сестры: Маша, Маша и Люба, 3 палатных сестры и 4 санитара. Наши санитары были татарами. За всю свою врачебную жизнь я не встречала таких исполнительных, безотказных, аккуратных и, главное, непьющих санитаров. Разговаривали они мало, между собой только по-татарски, по-русски говорили с трудом, но понимали нас прекрасно и никогда не жаловались. Лишь однажды я видела, каким огорчённым, расстроенным ходил старший санитар. На вопрос, что с ним, он с горечью ответил: «Шелек ёк. Винтовка бар – шелек ёк» («Нет котелка. Винтовка есть – котелка нет»).  Оказывается у него пропал котелок – самая ценная вещь на войне, после ложки, конечно. Ложка – святыня. Ложку можно было не мыть, когда нет воды, а просто облизать и вытереть, если человек очень аккуратный, в лучшем случае марлевой, хирургической салфеткой, и спрятать её, заветную, в сапог. Все нормальные люди на фронте держали ложку за голенищем сапога. Потерять ложку можно было только вместе с ногой. Но котелок спрятать некуда, потерять его было легко, но непростительно, т. к. в медсанбате выдавали один котелок на двоих.  Мы делили котелок с моим товарищем Гоги, тоже хирургом. Это был жизнелюб, верный товарищ, опытный, активный хирург. У него было только 2 недостатка: боязнь обстрела и влечение к женскому полу - причина всех его бед.

Итак, санитары сдвинули 3 хирургических стола, накрыли стерильными желтовато-грязного цвета простынями, а мы расставили свои котелки, один на двоих. На столе появился хлеб, нарезанный толстыми ломтями (с тех пор не люблю деликатно нарезанных долек хлеба), банки мясных консервов и бутыль разведённого медицинского спирта. Мужчины тщательно побрились. Девочки приоделись, как смогли, моя чуть даже недошитая юбка из серого портяночного материала казалась мне верхом изящества... Никто не думал, насколько нелепо это могло выглядеть. Все были немного возбуждены. Из дивизии пришли гости с гитарой. Много ели, пили очень мало, шутили, смеялись и пели. Казалось, грядущий год должен быть счастливым. А в 2 часа ночи Гоги вызвали к командиру дивизии. Мы почувствовали неладное, т. к. знали о его романе с женой комдива. Так хорошо начавшийся новогодний праздник был испорчен.

Гоги появился под утро. Мы были правы – кто-то «настучал» Заиюльеву о связи его жены с Гоги. Комдив в новогоднюю ночь жестоко избил жену и хотел застрелить Гоги. И тому пришлось клясться всеми своими родственниками, что любит он только меня, а Клава – честная хорошая женщина, и он её очень уважает. Заиюльев поверил. Мы все успокоились, но через несколько дней меня приказом комдива переводят из медсанбата на передовую. Это «поработала» Клава, безумно влюблённая в Гоги и приревновавшая его ко мне. Она была реабилитирована, а в виде подарка ей комдив расправился со мной. Уйти из медсанбата на передовую означало для меня потерять друзей, интересную работу, мудрого опытного педагога Г. П. Петрова – прекрасного хирурга. Это значило расстаться с медициной. Страшный, несправедливый удар. Но война… - не поспоришь.

Так я попала в заградительный батальон. А затем был 107 стрелковый полк, где я совершила «головокружительную карьеру»: буквально на следующий день ввиду гибели моего предшественника я из простого врача превратилась в командира санитарной роты, что, думаю, не стало большим приобретением ни для санроты, ни для полка. Об этом свидетельствуют мои 30 суток ареста (трижды по 10 суток): за то, что санитары-носильщики упились во время боя за посёлок «Спиртовой завод»; за  неправильное захоронение убитых; за гипертрофированную команду легкораненых, в которую я включила больных (а возможно, и симулянтов) куриной слепотой. За период моего «руководства» санротой у нас украли и мы украли у кавалерийского корпуса генерала Крюкова двух лошадей, я завела санроту на минное поле...

1943 год был самым тяжёлым для дивизии: с Северо-Западного фронта нас перебросили на Центральный; Орловско-Курское наступление, форсирование Десны, а потом Днепра. Кровопролитные бои и откуда ни возьмись – чесотка, поразившая дивизию и, естественно, наш полк, и начавшийся сыпной тиф.

Санитарная рота – самая подвижная часть медицины на фронте, она всегда с полком. Несмотря на трудности, страшную усталость настроение у всех было хорошее: мы успешно наступали, так успешно, что оторвались от тыловых частей на 300 км. и воевали без соли, без хлеба - спасали кукуруза и картошка, не убранные с полей. Мы просто валились с ног от усталости. И поэтому, когда в конце 1943 года дивизию отвели с передовой, бурно радовались отдыху. Нас помыли и прокалили нашу одежду – вшивость была страшная (оттуда и сыпняк). Мы, конечно, сроднились с этими зловредными насекомыми, ведь практически невозможно было от них избавиться. Мы соскребали этих микрофашистов ножом с воротников гимнастёрок прямо в костёр и радовались, как потрескивали они в огне.

Насколько это было возможно, нас привели в человеческий вид, неожиданно погрузили в телячьи вагоны и куда-то повезли. Никто не знал, куда нас везут. У меня уже был опыт железнодорожного переезда. Санрота расположилась в двух вагонах: в одном – медпункт. Мы обходили вагоны, перевязывали легкораненых, лечили грибковые заболевания кожи и потёртости - бич пехоты. Боец с потертостью – это не боец, не то что бегать, он и ходить не может. Поэтому мы, медики, заботились не столько о правильном питании бойца, сколько о правильном накручивании портянок. А это искусство. Нас не бомбили и кое-как даже кормили. Солдаты отдыхали. Мы спокойно работали. Всё было прекрасно. Но …для женщины поезд - страшное бедствие. Эшелон двигался медленно, останавливался раза 3-4 в день. Солдаты высыпали из вагонов, тут же «присаживались. А я? Как укрыться от мужских глаз? Хорошо, если остановка была в лесу. А если в открытом поле, что было чаще? Как-то на остановке в заснеженном поле я ринулась к кустам вдалеке, но на полпути меня остановил предупреждающий отправление гудок паровоза. Я - на 180 градусов – и обратно. С ужасом я представляла себе, что могу остаться одна в заснеженной пустыне; видела у вагонов много солдат и слышала крики: «Доктора забыли!» Набиравший скорость состав чуть притормозил, и десятки рук подняли меня в вагон.

Новый 1944 год мы встретили именно в таком поезде. Конечным пунктом этого нашего путешествия оказалась Прибалтика. Зачем нас туда привезли, что мы там забыли и кому мы там были нужны, никто не знал. Во всяком случае, для нашей маленькой компании, санроты, это был «большой-большой секрет». Дивизия не участвовала в боях. Пребывание в Прибалтике стёрлось из памяти, но остались воспоминания о Сигулде, маленьком латвийском городе. Собственно, даже не о самом городе, а о городском кладбище. Оно поразило меня порядком и ухоженностью. Особенно - могилы детей: на каждой стояли красивые игрушки, любимые ребёнком, и никто их не брал, никто не крал. Мне говорили, что могилы для латышей – святыня. Какие-то красивые вещи стояли и на могилах взрослых. И в связи с этим вспоминается мне сегодня история, не имеющая отношения к Новому году.

1952 год. Я работала в госпитале инвалидов Отечественной войны (будущий онкодиспансер). В то время там ещё долечивались больные с тяжёлыми увечьями. В урологическом отделении лежал красивый парень Саша, студент юридического института, которого оскопил осколок снаряда. Юноше пытались сделать хотя бы косметическую операцию, но безуспешно. У нас, в хирургическом отделении, лечился Гера Иванов, страшно изуродованный танкист, горевший в танке. Как он не умер, не понятно. Он был страшен в своём уродстве: ни бровей, ни ресниц, ни волос на голове; обгоревшие веки не прикрывали покрасневших слезившихся глаз; ушные раковины почти сгорели; руки скрючены рубцами... Это зрелище вызывало у людей жалость и отвращение. За искалеченными фронтовиками нежно ухаживали медицинские сёстры, одинокие, обездоленные войной женщины. И выходили за них замуж. Женился и красавец Саша на нашей милой операционной сестре Симочке В. За изуродованного Геру вышла замуж наша старшая медсестра Тонечка П. Она показывала нам довоенную карточку Геры – на нас смотрел красивый смеющийся парень, и это было тем более трагично. Гера был хорошим и, видимо, работящим парнем. Во время пребывания в стационаре он добровольно выполнял обязанности санитара: возил безногих, мыл полы в перевязочной, помогал раздавать обед, и делал всё это весело, казалось, даже с удовольствием. Гера обожал Тонечку, одаривал её цветами, он любил, ревновал и страдал. Я видела, как он плакал, и слёзы беспрепятственно катились в рот, минуя обгоревшие губы. Гера был одинок, его родители погибли в Белоруссии. Тонечка увезла его к себе и периодически привозила в госпиталь, т. к. открывались раны и началась сердечная недостаточность. Через 2 года после женитьбы Гера умер, а за полгода до смерти товарищи-танкисты подарили ему на день его тридцатилетия маленькую модель Т-34, сделанную ими собственными руками. Гера обожал эту «игрушку», возил её из дома в госпиталь и обратно. После похорон его друзья оставили на свежей могиле надпись: «Здесь похоронен Герой Отечественной войны, горевший в танке» и среди цветов, укрывших могилу, поставили его любимый маленький танк. Придя на следующий день на могилу мужа, Тонечка увидела: цветы все переворошены и разбросаны, а танка – нет. У погибшего танкиста отняли его последнюю игрушку. По-видимому, у воров не было проблем с совестью и порядочностью. Представить себе подобное на латвийском кладбище невозможно.

Месяца через два нас из Прибалтики опять эшелоном отправили на 1-й Белорусский фронт. В конце 1944 года по приказу Верховного главнокомандующего женщин убрали с передовой. Меня перевели в ППГ 5141 (полевой передвижной госпиталь) первой линии фронта. В госпитале первое время смотрели на меня косо - моя прожжённая шинель вызывала брезгливость.

Усталый ведущий хирург Сигизмунд Иванович Вержбицкий, как потом оказалось, умный, добрый человек и прекрасный учитель, при первой встрече воззрился на меня со смешанным чувством раздражения, презрения и брезгливости, а потом разразился тирадой из ненормативной лексики. Он ждал хирурга-мужчину, а приехало нечто несолидное и маленькое. Такая реакция ведущего хирурга объяснялась, как выяснилось, тем, что 2 его помощника, молодые кокетливые женщины, имели высокопоставленных «покровителей» и уезжали к ним по первому требованию, и это, естественно, мешало нормальной хирургической работе. Вержбицкий презирал этих «дамочек» (так он называл своих хирургов-ординаторов), влюблённых в своих покровителей.

«Влюблённой» была и я, но... в хирургию. Я с остервенением включилась в уже забытую большую хирургическую работу. Истосковавшийся по ученикам С. И. скоро понял, что я по-настоящему хочу работать, он принял меня и дал столько знаний, сколько я не получала ни от кого. Я, как губка, впитывала все его советы, указания. Я готова была в любое время суток ассистировать ему в качестве 1-го, 2-го и даже 25-го помощника или хотя бы из-за его спины, хоть краем глаза, следить за ходом операции. Не очень ловкая по своей природе, я старалась учиться у Вержбицкого его блестящей технике. Мои успехи и старание радовали его.

Весь последний день 1944 года Вержбицкий и я (за отсутствием других помощников) провели в операционной. Часов в 8 вечера С. И. скомандовал: «Всем отдыхать!». Но старшая операционная сестра Лида (мы жили с ней в одной палатке и очень подружились) попросила меня задержаться в операционной, и когда С. И. ушёл, быстро развела спирт и предложила мне выпить за наступающий 1945 год. Я послушно хлебнула глоток и вмиг опьянела. «Иди спать!» – распорядилась никогда не пьяневшая Лида. Я ушла, но буквально через полчаса меня разбудил санитар: «Воендоктор, вставайте на живот!», что означало поступление раненого в живот. Я помчалась в операционную и послушно встала к столу. Но С. И. трудно было обмануть. Он понял, что я, мягко говоря, не в форме, и чтобы привести меня в рабочее состояние, время от времени больно ударял меня корнцангом (хир. инструмент) по рукам. Окончив операцию, он сказал мне: «Пить надо меньше, а ещё лучше – вообще этого не делать». – «Но ведь Новый год! – пристыженно оправдывалась я. – С Новым годом, Сигизмунд Иванович!». Долго еще я не могла себе простить, что в ночь на 1 января 1945 года не смогла достойно ассистировать Вержбицкому.

Так мы встретили новый 1945 год. Настроение в общем у всех было приподнятое. Но я скучала по своему 107 полку. Через пару месяцев С. И. за антисоветские разговоры отправили на передовую – совсем лишиться такого хирурга армия не могла. Там он развернул большую хирургическую работу и писал мне: «Наденька! Проситесь у начальства перевода в мою дивизию. Именно здесь Вы узнаете, что такое большая хирургия». Я бы с радостью ушла, но где было такое начальство, я не знала, и осталась в своём ППГ. А в нём сменилось начальство, сменился и профиль госпиталя. Хирургия перестала занимать основное место в нашей практике, и т. к. начальник госпиталя был психиатром нам придали два психиатрических отделения, а психбольных я панически боялась.

В конце войны нас перевели в городок Нейрупин (Германия), где предоставили прекрасно оборудованное 4-этажное помещение местной больницы. На двух этажах - хирургические отделения, на верхних- психиатрические. Работа была непонятной и неинтересной, и я сразу согласилась на предложение идти в Россию с батальоном репатриированных и репрессированных. В октябре 1945 года мы ушли из Германии и, преодолев пешком 1000 километров от Берлина до Бреста, сели в поезд. Конечным пунктом нашего назначения оказался город угольщиков Копейск в Челябинской области, где я стала работать врачом стройбата.

Воспоминания о Копейске безрадостны. После чистенького залитого солнцем весенне-летнего Нейрупина, где сердце переполнялось гордостью за нашу страну-победительницу, мрачный осенне-зимний Копейск 1945 года с облупленными домами-бараками, тонущими в грязи улицами вызывал тоскливое чувство безнадёжности и даже отчаяния. И стройбат с его руководством только усугублял тоску.

Грубый, всем и всеми недовольный комбат, презирал личный состав стройбата, не выносил своего помощника комиссара батальона и люто ненавидел евреев, называл их не иначе, как жуликами и торгашами. Я за все годы войны никогда не сталкивалась с проявлениями антисемитизма, и такое отношение к евреям меня пугало и настораживало. Я боялась приступов его гнева, а ещё более приступов «его любви». Комиссар батальона был ему под стать.

Единственно светлым человеком был писарь батальона (в мирной жизни – скрипач оркестра) Сеня Слободской, потерявший в войну всю семью.

По приезде в Копейск офицеры стройбата быстро установили тесную связь с продотделом, где работали, в основном, одинокие, обездоленные женщины. Огрубевшие в войне мужчины нуждались в женском обществе. Истосковавшиеся по мужскому вниманию женщины с радостью приняли предложение совместно встретить Новый, 1946 год.

Мне страшно не хотелось идти на этот вечер, но комбат приказал быть всем. Умный, рассудительный Сеня уговорил меня не обострять отношений и обещал опекать меня. «Общество» собралось в Красном уголке. Дамы вызывали жалость – накрашенные лица не могли скрыть усталость и ранние морщины, - они громко смеялись, обнимали мужчин и, как могли, имитировали веселье. Потом все перепились. И без того плохое настроение было испорчено окончательно. И я ушла в свою комнату. Будущее казалось беспросветным: у меня не было ни дома, ни семьи, ни интересной работы. Лучик надежды вселяло только обещание Сени выхлопотать мне отпуск или командировку в Москву.

Сеня сдержал своё обещание, и осенью 1946 года я поехала в Москву, где на меня обрушилась лавина счастья. Мне удалось демобилизоваться, прописаться у мамы, а затем поступить в аспирантуру. Для меня оказался счастливым очень плохо начавшийся 1946 год. Вот и верь приметам!