ВАНЯ

Он сбежал из родного дома в 1906 году, а было ему тогда 9 лет.

Это была обеспеченная многодетная крестьянская семья. Его 4 брата и сестра - дети, как дети: бегали ватагой, лазали по чужим огородам, хотя в своём всё было, ходили в ночное, дрались и гордо носили синяки и рваные в битве портки. А когда надо было, трудились в своём хозяйстве, где была всякая живность, сеяли, косили... А этот, средненький, Ванечка - любимец матери, никогда не дрался, был мечтателен и совсем не был приспособлен к крестьянскому труду. Он любил книги и музыку. Летом Ваня уходил в лес слушать пение птиц и сам пел или устраивался с книгой под плакучей ивой на берегу красавицы-речки с нежным именем Сестра и, уходя в другой мир, читал запоем. Отец возмущался: «Что это за мужик, который в страдную пору занимается пустым делом! Книжки почитывает! И откуда он такой взялся?» Мужики советовали «поучить» сына - отец «учил» и горько жаловался: «Учишь, учишь его, все руки обобьёшь, а проку нет!» А прок-то был, правда, не в пользу отца – после наказания мальчик сбегал в церковь и там, пристроившись к певчим, пел. И отец опять сокрушался: «Разве мужицкое это дело – песни петь. Конечно, коль хорошо «наберёшься» и душа песни просит, можно и попеть, и даже сплясать. Но не трезвому же, да ещё мальчишке! Кабы молился в церкви – это одно, так ведь не молится – поёт!»

Ваня пел всегда. Музыка звучала в нём и находила выход в пении. А потом он стал убегать в Клин, где был дом великого композитора Петра Ильича Чайковского. Композитор давно умер (в 1893 году), но в доме его жила музыка. Туда приезжали композиторы, певцы, музыканты, звучал рояль – и мальчик замирал от переполнявшего его восторга. Иногда, даже не замечая того, пел сам. Хранитель дома как-то сказал Ване: «Вот что, малец. Вместо того чтобы попусту околачиваться тут, пошёл бы ты в Москву в Храм Христа Спасителя. Там нужны такие мальчики».

И Ваня пошёл, вернее, поехал «зайцем». Ходил по вагонам, пел, говорил, что едет в Храм Христа Спасителя и будет там петь. Его слушали, жалели, кормили, женщины даже плакали и давали деньги. Он доехал и благополучно добрался до цели. Храм поразил воображение девятилетнего мальчика своим величием, красотой и внутренним убранством. (Храм высотой более 100 метров строился на народные деньги с 1837 по 1883 год на месте бывшего Алексеевского монастыря, был расписан великими русскими художниками Верещагиным, Суриковым, Маковским. Храм варварски разрушили в 1931 году. Восстановлен в 1998 году).

В тот день в Храме не было службы, и Ваня, подойдя к священнослужителю, сказал: «Я хочу у вас петь». Видимо, было нечто особенное в этом ребёнке, так как священнослужитель тут же вызвал регента (дирижёра церковного хора). Перед регентом стоял плохо одетый темно-русый мальчик с одухотворённым лицом, ясными большими голубыми глазами. «Что ты умеешь петь?» – «Всё!» - убеждённо сказал Ваня. – «Тогда спой , что хочешь». И Ваня запел, забыв, что он не один в лесу, а в знаменитом Храме, а, закончив, растерянно взглянул на регента. Тот молчал, как заворожённый, а потом сказал: «Твой голос – Божий дар. Будешь петь в хоре, жить в общежитии и учиться в школе при Храме Христа Спасителя». Так Ваня Гусев стал воспитанником этой школы. Там он постиг музыкальную грамоту, учился играть на виолончели, а вскоре стал солистом хора. В будущем он с нежностью вспоминал, как вместе с двумя другими мальчиками, одетые в стихарики, они упоённо пели духовную музыку в этом Храме, как счастлив он был в те годы учёбы. Но счастье не может длиться вечно. В 14 лет голос начал ломаться, что было для юноши большой бедой. Но школа заботилась о своих воспитанниках - Ваня продолжал много и старательно учиться игре на виолончели. По окончании школы при Храме он поступил в Московскую консерваторию и закончил её по классу виолончели у известного музыканта профессора Брондукова. Домой в деревню под Клином он никогда не возвращался.

Иван жил этажом выше нас в доме 2/7 на Малой Бронной в просторной комнате. Там стояли диван, гардероб, огромный письменный стол и несколько стульев, на которых возлежала роскошная виолончель работы великого виолончельного мастера Вильома – гордость и радость Вани.

Он очень привязался к нашей семье. Когда-то он учился в консерватории с нашим отцом, которому пришлось оставить учёбу по семейным обстоятельствам, но дружбу они сохранили. Ваня (так я его называла всю жизнь) часто приходил к нам, иногда с аккомпаниатором и подолгу репетировал. У него не было рояля, а у нас стоял красивый белый Стенвей. В это время Ваня активно концертировал. На стенах его комнаты висели афиши концертов с его участием. На одной из них, помню, красовались 3 портрета: Иван Гусев – виолончель, Сергей Лемешев – тенор, Вера Дулова – арфа. С концертными бригадами Ваня объездил много городов Советского Союза. Вечерами, если не было концертов, он играл в маленьком кинотеатре на Тверском бульваре с громким названием «Великий немой». (А рядом с кинотеатром в полуподвале было крохотное кафе с неадекватным названием «Эльбрус» - это к вопросу о гигантомании). Ваня играл в фойе, а в зрительном зале шли немые картины, сопровождаемые игрой тапёра. Иногда тапёрами были выдающиеся музыканты, послушать игру которых специально приходили меломаны. Кстати, одно время тапёром работала в будущем великая киноактриса Любовь Орлова.

Стройный, изящный музыкант с одухотворённым красивым лицом, обаятельной белозубой улыбкой, приветливый, он пользовался успехом у женщин, но оставался холостяком. В его холостяцкой комнате часто жили приезжие музыканты. Помню его друга – высокого, красивого, известного на Украине и в Москве виолончелиста Петра Кутьина, игравшего тогда в квартете имени Вильома. Иногда почему-то квартет репетировал у нас, и я восторгалась великолепной музыкой и слаженностью игры музыкантов. Место Петра Кутьина иногда занимал Ваня. Удивительно доброжелательный, он охотно делил свою комнату с нуждающимися в жилье артистами. Как-то отец рассказал, что на «Хронике» (студия хроникально-докуметальных фильмов) работает очень талантливый оператор-документалист Миша Слуцкий. Он киевлянин, но уезжать в Киев не хочет, т. к. у него в Москве невеста. «Беда в том, - сказал папа, - что Мише негде жить». – «Пусть живёт у меня. Сейчас раскладушка свободна», - спокойно отреагировал Ваня. Так в его комнате воцарился очень красивый молодой человек, небольшого роста, изящный, голубоглазый блондин. Через некоторое время Миша привёл к нам знакомиться свою невесту, очень хорошенькую начинающую актрису Машу Миронову – будущую народную артистку СССР, известную актрису эстрады, театра и кино, мать Андрея Миронова Марию Владимировну Миронову. Но женитьба не состоялась. Судьба жестоко обошлась с Мишей: он заболел диссеминированной формой туберкулёза (чахоткой). Тогда это было смертельное заболевание, и вскоре Михаил Слуцкий, уже известный оператор и режиссёр, умер. Позже Маша Миронова вышла замуж за Александра Менакера.

У Вани было много друзей среди композиторов, дирижёров и музыкантов-исполнителей. Он дружил с композиторами Мокроусовым и Оранским, дирижёрами Небольсиным (Большой театр) и Гр. Гамбургом (оркестр кинематографии), братьями Покрасс и многими другими. От поклонниц не было отбоя, но он до 30 лет оставался холостяком. А в 30 лет влюбился …в нашу маму.

Любовь была взаимной, но мучительной. Страдала мама, имевшая уже двух дочерей-подростков (11 и 12,5 лет). Страдал Ваня, уводя жену у своего товарища. Но больше всех страдал наш отец, всю свою жизнь страстно влюблённый в маму. Страдала моя старшая сестра Вера, понимая, что семья распадается. Что касается меня, то я не помню каких-либо серьёзных переживаний по поводу развода родителей. Я даже радовалась и гордилась, что у меня теперь есть такой умный, добрый и красивый отчим, всё понимающий и умеющий сочувствовать.

Родители долго не могли разъехаться (в Москве это было невероятно сложно). У мамы уже родилась наша младшая сестричка Жанна и, начав говорить, называла папой по примеру сестёр нашего отца, а Ваню – Вава. Мой суровый папа всю жизнь обожал Жанну – дочь своего соперника. А потом мама с Ваней, Верой и маленькой Жанной переехали. А я осталась с отцом.

В свободное от школы время я забегала к маме, т. к. очень любила и маму, и Ваню, и Жанну. Ваня – всесторонне образованный человек, «ходячая энциклопедия», всегда был готов помочь мне с вечными расспросами. Моё нахальство дошло до того, что он по моей просьбе стал писать для меня школьные сочинения на любую тему. Писал он легко и очень здорово, и это восхищало моих учителей. Его сочинения становились для меня пособием по изучению данного произведения. Я обманывала учителя русского языка и литература, и никаких проблем с совестью у меня не было.

А Ваня, обзаведясь семьёй, постепенно закончил концертную деятельность. Его увлекло звуковое кино. Образованный музыкант, блестяще знающий музыкальную литературу, он стал компилировать музыку к кинофильмам и озвучивать их.

Сейчас мне кажется, что 10 лет, с 1931 по 1941, были для мамы самыми счастливыми. Рядом был любимый и любящий человек, не скажу, чтобы очень заботливый, но нетребовательный, всем довольный, ласковый и умный, ни во что не вмешивающийся, со спокойным и ровным характером. Подрастала Жанна. Взрослели мы с Верой. Вера вышла замуж и уехала к мужу. Я заканчивала 1 МОЛМИ.

Спокойную размеренную жизнь семьи нарушила война. В эвакуацию, в неизвестный нам Улу-Телек, уехала мама с десятилетней Жанной и Вера с новорождённым сыном. С «Кинохроникой» в Алма-Ату эвакуировался мой отец. Мы с Ваней их провожали. Уехали все, кто мог уехать. В конце октября я ушла на фронт. Ваня остался в Москве один.

Во время войны я переписывалась только с мамой (только через полгода после маминого отъезда я разыскала её). Из писем я узнала, что Ваня руководит ансамблем баянистов, выезжает с концертными фронтовыми бригадами.

В начале 1943 года нашу 55-ю стрелковую дивизию перебрасывали с Северо-Западного на Центральный фронт. На третий день мы оказались на одном из Московских вокзалов, и – о, радость! - нам разрешили побыть в городе с 9 утра до 3 часов дня. Я ринулась на Никитский (Суворовский) бульвар навестить Ваню, вихрем взлетела на 7 этаж, позвонила в такую знакомую мамину дверь квартиры №113. Послышались шаркающие шаги, и дверь открыл старик. Седеющие пряди темно-русых волос прикрывали широкий лоб, одутловатое лицо покрывала щетина, под глазами мешки, тусклый взгляд. И вдруг его серые глаза оживились – мой отчим узнал меня. «Наденька! - шептал он. – Наденька! Счастье-то какое, Господи! Живая!» Он прижал меня к себе и ласково гладил своей холёной рукой музыканта по моей видавшей виды, шершавой, местами прожжённой шинели. Резко пахнуло перегаром.

Мы вошли в комнату. Там был чудовищный беспорядок: на столе, покрытом грязноватой клеёнкой, среди газет и нот стояли немытые тарелки и стаканы. Мятая несвежая простыня спускалась с дивана до полу. Я подняла её и увидела огромное количество пустых бутылок из-под водки. Всё стало ясно: Ваня пьёт! Он усадил меня на диван и засуетился. «Мне даже нечем тебя накормить»,- отчаивался он. Я успокоила его, объяснив, что сыта, совсем не хочу есть. Ваня сел рядом со мной, глаза его наполнились слезами. Путано и сбивчиво он стал говорить, как ему одиноко без семьи, как его угнетает работа с ансамблем баянистов. «Хорошие они ребята, мои лабухи (жаргон музыкантов), добрые, смелые, но …пьют. И меня уговорили, а я, знаешь, слабохарактерный, не хотел их обидеть и выпивал. А теперь привык, - и Ваня заплакал. – Вот приедут из эвакуации Лёля с Жанночкой, и жизнь наладится». Он убеждал и меня, и себя. А я гладила отчима по седеющим волосам и твердила, что он ещё молод, ему только 46 лет, он должен себя пересилить и не пить, что меня пугает его неряшливый вид, что мама с Жанной могут прибыть в любой момент и Жанна не должна видеть отца в таком виде. Ваня соглашался, клялся начать «новую жизнь», но я понимала, что ни мои уговоры, ни его клятвы уже ничего изменить не могут. Частично я оказалась права. У Вани это наследственное : его отец Герасим Гусев запойно пил в нестрадную пору Сам Ваня всю жизнь боялся, избегал алкоголя, и до войны никогда не пил водку.

Я увидела Ваню только в октябре 1945 года, когда проездом в Копейск мне разрешили задержаться на несколько дней в Москве. Вся семья уже приехала из эвакуации. Ваня прекрасно выглядел, но тремор рук выдавал в нём потатора; пил мало, хотя постоянно был «подшофе». Встретил он меня ласково, рассказывал, что много работает: компилирует, озвучивает, немного пишет музыку и дирижирует оркестром при озвучении фильмов. Постоянным местом работы Вани была студия научно-популярных фильмов, где он заведовал музыкальной частью.

Через год я приехала в отпуск в Москву в надежде демобилизоваться, но все мои попытки терпели крах, и мне предстояло возвращение в ненавистный Копейск. Именно Ваня тогда сыграл решающую роль в моей судьбе. На озвучении фильма присутствовал начсанарм генерал Смирнов, ему-то и рассказал Ваня, что его дочь, врач-хирург, всю войну провела на фронте и не может демобилизоваться. И случилось чудо - вопрос был решён немедленно. Ваня привёз мои документы, начсанарм на них написал: «Демобилизовать по статье №…». Когда я уходила в запас, оказалось, что генерал Смирнов демобилизовал меня «по возрасту» - а было мне 26 лет. В течение этого отпуска я умудрилась так простудиться, что попала в военный госпиталь на Пироговской улице (до войны – Клиника акушерства и гинекологии). Воспоминания об этом госпитале самые противные: во-первых, там бегали крысы, и не по одной, а целыми стаями, вызывая панику в единичных женских палатах: во-вторых, кормили там сначала мужчин, а что останется, отдавали жалкой кучке «боевых подруг»; в –третьих, там было холодно и неуютно. Жизнь нашей палаты скрашивал Ваня. Он приходил ежедневно часов в 6 вечера, что-то приносил, рассказывал какие-то байки и, подняв нам настроение, уходил. Красивый, стройный, интеллигентный, он обворожил всех, и я этим гордилась. Кроме Вани меня никто не навещал: мама много работала, отец недавно в очередной раз женился, большинство друзей выкосила война, а с оставшимися я ещё не успела наладить связь.

Меня демобилизовали! Я - в Москве! Но жить негде (до войны я жила с отцом в одной комнате). «Надя будет жить с нами», - принял решение Ваня. Вот это был подарок! Подарок не только мне, но и маме, и отцу. Можно начинать искать работу!

Итак, спустя 2 месяца (демобилизация и прописка в маминой (Ваниной) квартире), исчерпав месячный отпуск и 700 рублей, положенных мне за пребывание в армии, я развила бурную, но безуспешную деятельность в поисках работы. Я обивала пороги Горздрава, но мне отвечали одно: «Вы не отработали 2 года на периферии, и Вам придётся это сделать сейчас. Работу в Москве мы Вам не дадим». Объяснения, что я отработала не два, а пять лет в армии, из них три с половиной года на передовой, не принимались во внимание. Зав. отделом кадров Иванов мне сказал: «Война – войной, а периферия – периферией». Положение казалось мне отчаянным: я взрослый здоровый человек, имея профессию, сижу на иждивении у родных. И тогда подключился Ваня. Окрылённый успехом моей демобилизации, он задействовал всех своих друзей и однажды, придя домой, с порога сообщил: «Есть работа!» Кто-то уже договорился с зам. главврача Остроумовской больницы о предоставлении мне рабочего места. Я сказала Ване, что в эту престижную больницу меня с моим пятым пунктом не возьмут. «Как не возьмут? – возмущался он. – Ты заслужила самую лучшую работу!» Так думал милый, наивный Ваня.

И я пошла в 33-ю, Остроумовскую больницу. Зам. главврача с таким же пятым пунктом встретил меня любезно, долго и подробно расспрашивал, что и как я умею. Я уже чувствовала себя врачом больницы, когда мой работодатель сказал: «Идите в Горздрав и требуйте работу». – «Но я там была много раз, - пролепетала я. – Мне сказали, что у вас есть работа». – «Работа? – смутился администратор. – Работа – нет. А вот совет – да!» И я поняла, что он просто боится ответственности, боится за себя.

Ваня, когда я излила ему свои горести, страшно возмутился - как всякий русский интеллигент, он начисто был лишён антисемитизма – и высказал по этому поводу весьма определённо всё, что думал о государственной политике. Надо сказать, что Ваня никогда не был членом партии и всегда резко высказывался по поводу нашего государственного строя. Как его не посадили в 37-м, ума не приложу. По-видимому, среди его друзей не было стукачей.

Меня Ваня успокаивал, что работа будет. И, действительно, нашёл мне временную работу участкового хирурга в 18 поликлинике, что в Козицком переулке, рядом с магазином Елисеева. Там врач ушла в декретный отпуск.

Работа физически была очень тяжёлой. Весь рабочий день я бегала по своему участку, протянувшемуся от Пушкинской площади до площади Маяковского со всеми прилегающими переулками. Старая Москва! В многоэтажных домах не было лифтов. Перенаселённые до отказа коммуналки поражали своим убожеством. Помню, я была по вызову у молодой женщины с послеродовым маститом. В комнате помещалась только кровать, а малыш спал ...на подоконнике, у окна, закрытого подушкой. С тяжёлым чемоданчиком, в котором были хирургические инструменты, загипсованные бинты, шприцы и медикаменты, я без устали ходила по этажам, оказывая примитивную хирургическую помощь. Но это всё-таки была работа, и я не огорчалась, хотя хотелось иного.

В первых числах декабря 1946 года Ваня принёс мне газету, в которой было объявление Академии медицинских наук о дополнительном приёме в аспирантуру по различным специальностям. Я прошла по конкурсу и стала аспиранткой. Счастье моё было беспредельным. Только дважды в жизни я испытала такое счастье: когда поступила в аспирантуру и когда вышла замуж. 9 мая 1950 года я защитила кандидатскую диссертацию. На защите в Академии наук присутствовали мама, старшая сестра Вера и Ваня (отец опять женился). В январе 1951 года я вышла замуж и переехала к мужу.

С Ваней я виделась, бывая у мамы. Иногда он приходил к нам, приходил, выпивши, но как всегда доброжелательный и внимательный. У него сильно дрожали руки. Он очень хотел вылечиться, периодически лечился от пьянства: его чем-то поили, что-то подшивали, гипнотизировали и т. д., но после коротких перерывов он снова пил. Мне рассказывали оркестранты, что Ваня пьёт, чтобы снять тремор рук, а им говорит, что пьёт кофе. В 65 лет ему пришлось уйти на пенсию. Это была настоящая трагедия, ведь Ваня ничего не умел и не знал, кроме музыки. Он помогал маме (мама шила), мыл посуду, ходил за продуктами и выстаивал очереди, «доставал» продукты для Веры и для меня. Личная драма Вани усугублялась тем, что единственная родная дочь Жанна стеснялась его. К ней приходили друзья, певцы и актёры, и она просила меня увести отца к себе под любым предлогом. Он всё понимал и страдал. Отсутствие работы и возможности выпить хоть изредка привело к тому, что Ваня стал опускаться: он неделями не брился, ходил небрежно одетый, как бомж. А в ночь на Новый 1972 год после застолья упал с дивана. Диагноз: «алкогольный паралич». Его долго лечили, но домой он вернулся с недействующей правой рукой и ...немой. Он прожил ещё 3 года, но уже не мог сказать ни слова.

Мама тяжело болела (грудная жаба), и Жанна по настоянию подруг – среди них были Л. Зыкина и О. Воронец – устроила отца в дом престарелых для актёров. Это был фешенебельный дом с мягкой мебелью, коврами, зеркалами, зрительным залом и пр. Ваню поместили на втором этаже вместе с очаровательным стариком Петром Петровичем, в прошлом главбухом какого-то театра. В свои 92 года П. П. выглядел гораздо моложе, был очень активен, доброжелателен и прекрасно соображал. Он организовывал в пансионате концерты, приглашал известных актёров, писал афиши, принимал гостей. Ваня был не лучшим соседом: день напролёт, опустив голов, он сидел на кровати и молчал. Мы с Жанной приходили через день помыть и покормить его. Ваня безропотно влезал в ванну, позволял тереть себя губкой, щёткой. После мытья я укладывала отчима в постель, и он целовал мне руки. Жанна не мыла отца, а только кормила малопривлекательной и малоаппетитной смесью собственного приготовления из сливочного масла, яиц, сливок, сахара и каких-то витаминов. Я чувствовала, что Ваня всё понимает, тоскует по дому, по маме.

Как-то вечером мне позвонила мама и, очень волнуясь, сообщила, что приехал Ваня. Была зима, тёплых вещей у него не было - он приехал в костюме, и только голова была обмотана шарфом. В руке он держал две котлеты, купленные в магазине полуфабрикатов рядом с маминым домом. Продавец потом рассказал, что узнал Ваню, когда тот вошёл и, молча протянув какую-то мелочь, показал на готовые котлеты. Денег хватило только на две. Это был последний акт заботы Вани о маме и Жанне.

Открыв дверь свои ключом, я увидела на кухне двух стариков: маму и Ваню. Они молчали и, глядя друг на друга, плакали. Ваня от тоски по дому, мама – из жалости к Ване, дорогому, любимому, добрейшему человеку, который не смог справиться с пагубной тягой к спиртному. Что ждало их дальше? А дальше – тишина, расставание. Это было последняя встреча двух любящих людей. Положение было безвыходным: у Жанны на руках тяжелобольная мама; я не могла взять к себе любимого отчима, т. к. моя семья жила в одной комнате коммунальной квартиры без удобств.

После встречи с Ваней приступы грудной жабы у мамы участились. А Ваня по возвращении в пансионат был очень подавлен, отказался ходить в столовую. Нарастала деменция (слабоумие). Его перевели в дементное отделение, в палату на четырёх человек, с железными кроватями и  прикроватными тумбочками. Там было очень чисто, но остро пахло аммиаком. Заметил ли Ваня это перемещение, неизвестно. Он целыми днями сидел или лежал, глядя в потолок. Мы с Жанной по-прежнему приезжали, купали, кормили, поили, но он уже никак не реагировал на нас. Исхудал ужасно, но, по-видимому, никаких физических страданий не испытывал. В один из холодных дней зимы 1975 года Ваня уснул и не проснулся.

Почти месяц мы не говорили маме о смерти Вани, но ей с соболезнованиями позвонила приятельница. Мама была вне себя. Она говорила, что должна была попрощаться с человеком, которого любила и с кем много лет была счастлива, она упрекала нас в эгоизме, отказываясь понять наши объяснения. Наверное, мама была права – решать этот вопрос должна была она сама. Мама пережила Ваню на 3 года, перенеся 2 инфаркта и ряд тяжелейших сердечных приступов.

Прошло 27 лет после смерти Вани. Но не заживает рана, не проходит чувство невыполненного долга перед этим светлым добрым человеком.

Надежда Оцеп