Вдохнуть в музыку жизнь

В прошлом номере МВ мы сообщили читателям о концерте I Musici de Montreal, посвящённом 25-летию музыкальной деятельности в Канаде его основателя и дирижера – Юлия Туровского. Сегодня мы у музыканта дома.

Лев Шиф: Отличаетесь ли вы на сцене и дома?

Юлий Туровский: Однажды на концерте «I Musici» побывала женщина, помогающая нам по дому. На следующий день она позвонила Элле и сказала: «Your husband at home seems so simple, but he is not!». (смех) Я кажусь себе одним и тем же, но, наверное, на сцене открываются другие мои стороны. Игра, дирижирование – это невероятный эмоциональный взрыв, который невозможно поддерживать в нормальной жизни.

Л. Ш.: С одной стороны, выступления на сцене включают в себя неизбежную усталость, с другой стороны, очень большую подпитку от зала. Как у вас?

Ю. Т.: Усталости после концерта у меня нет. Бывает усталость ПЕРЕД концертом. После концерта ощущение заряженности энергией, желание играть снова, кое-что подправить... Перед концертом я могу быть больной, простуженный, могу не знать, как сыграю. А после концерта кажется, что только сейчас бы и начал работать. В этом «виновата» не столько подпитка зала, сколько сама музыка, сам процесс.

Л. Ш.: Как вы выбираете репертуар?

Ю. Т.: Есть камерные оркестры, специализирующиеся на определенном типе музыки: скажем, барочная музыка с 1725 года, и ничего больше. Но я всегда считал, что музыкант должен играть все. Корни у любой музыки одни и те же. Между прочим, у рок-музыки те же корни. Есть такое мнение: классическая музыка одного века становится популярной в следующем. То, что казалось сложным современникам, становится общепринятым через 100 лет. И это дает мне возможность пропагандировать современную музыку. Публика любит слушать то, что знает. Когда она слышит что-то незнакомое, возникает отрицательная реакция. Так теряется связь эпох. Я как исполнитель могу приблизить эпохи, могу показать зрителям точки соприкосновения современной музыки с теми же Бахом и Бетховеном, продемонстрировать, как говорится, что это «из той же оперы».

Л. Ш.: В каждом вашем концерте наряду с популярной присутствует и более сложная музыка...

Ю. Т.: Не нужно никакого специального образования, чтобы ходить на концерты. Человек с улицы может воспринимать музыку так же, как человек, окончивший консерваторию. Если ты играешь искренно, с убеждением, то публика отвечает тебе. Но чтобы «затащить» зрителей на концерты, нужен «крючок»: более знакомые, более популярные вещи.

Л. Ш.: А ваш юмор – это тоже прием или идет от души?

Ю. Т.: Естественно, от души. Чувство юмора – одно из качеств, сделавших человека из обезьяны. И хотя мне кажется, что моя собака тоже имеет чувство юмора, я думаю, что это очень ЧЕЛОВЕЧЕСКОЕ качество. Я рад поделиться смешным, где бы его ни нашел, так же, как мне хочется рассказать всем новый анекдот. Если я вижу в музыке нечто забавное, мне всегда хочется это подчеркнуть.

Л. Ш.: Недавно был скандал с Симфоническим оркестром Монреаля: дирижер Шарль Дютуа не ужился с оркестрантами. Но ведь в определенной степени дирижер должен быть диктатором. Так это или нет?

Ю. Т.: Я не вижу необходимости в том, чтобы дирижер был диктатором. Дирижер должен иметь огромный авторитет. Чем такой авторитет зарабатывается – это уже вопрос персональный. Его можно заработать чисто административными средствами: мол, я хозяин, что хочу, то и делаю; вы можете меня не любить, но должны бояться; если вы меня боитесь, значит, уважаете. Такое поведение чуждо моей идее работы с людьми. Другой тип авторитета: музыканты признают, что их руководителю есть что сказать, он знает, как это надо сказать и как объяснить. Это более трудоемкий процесс. Во-первых, такие отношения между дирижером и оркестром надо установить. Во-вторых, еще труднее их поддерживать. Достаточно маленькой ошибки, чтобы снизить авторитет. С другой стороны, если я ошибаюсь, то не боюсь извиниться. К счастью, на концертах у меня ошибок почти не бывает – но такое может случиться на репетиции.

Научился я такому типу руководства «от противного». До приезда сюда я 13 лет проработал с Московским камерным оркестром. Этот оркестр был Советским Союзом в миниатюре: с парторганизацией и тайной полицией, интригами и доносами. Естественная реакция советского дирижера на собственную ошибку – остановить оркестр и начать ругаться на какую-нибудь вторую валторну. Оркестранты видят: он замазывает свою вину. Авторитет от этого не повышается, но при диктатуре это не имеет никакого значения.

В нашем оркестре каждый может предложить что угодно. Мое право: принять или не принять, но люди знают, что от них что-то зависит. Я, со своей стороны, приветствую их изменения, которые имеют смысл. И все – в выигрыше.

В больших оркестрах немного по-другому: дирижер выкладывается, музыканты работают. Вообще работа в оркестре – тяжелый физический труд, в ней сжигается столько же калорий, сколько в работе каменщика. Иногда на концертах больших оркестров мне не по себе: видно, что музыкантам не нужна их работа, что они играют так уже 25-30 лет, что им все известно... Нет вдохновения, нет эмоциональной спайки с дирижером и залом. И очень часто мы слышим из недр больших оркестров одни и те же известия: музыканты с зарплатами, значительно превышающими наши, недовольны своей жизнью, устали, ненавидят свою работу, своего дирижера. Это уже общее место. С самого начала своей деятельности я хотел этого избежать.

Л. Ш.: Как сочетается ваша работа дирижером и труд музыканта? У вас различные требования к себе?

Ю. Т.: Одно является продолжением другого. Я много играю с «I Musici» как солист и пытаюсь развить с оркестром идеи, приходящие ко мне во время игры на виолончели.

Когда начинаешь работать дирижером, меняется способ мышления. У струнников, скажем, есть партия, которую надо вызубрить, и не остается времени интересоваться остальным. Когда начинаешь дирижировать, то мыслишь гораздо шире. С точки зрения физической, пока я был виолончелистом, перед концертом я разыгрывался, приводил руки в порядок. Теперь, когда я дирижирую и играю, ситуация противоположная: первую половину концерта я дирижирую. Работают мышцы, не имеющие никакого отношения к виолончели, и садясь за виолончель, я чувствую, что ничего не готово. Раньше я думал, что не смогу так работать, но теперь понял, что могу садиться за виолончель с холодными руками, и минут через 5 приходит желанное тепло.

Многие инструменталисты, становясь дирижерами, бросают инструмент. Это опасно. Дирижируя, я знаю, ЧТО при этом чувствуют музыканты. Знаю, каковы их возможности, потому что чувствую, смог бы сам сыграть то, чего требую от них, или нет. Получается, что мне, виолончелисту, дирижирование дает глобальную картину, а мне, как дирижеру, виолончель дает конкретное ощущение материала.

Л. Ш.: Чем вы занимаетесь помимо музыки?

Ю. Т.: Читаю. Первые 20 лет в Канаде я практически ничего не читал по-русски, только по-английски и по-французски. Сейчас я больше читаю по-русски. Читаю то, что под руку попадется. Скажем, открыл для себя Кундеру. Кроме чтения, обычные вещи: кино, театр, выставки. У нас в доме два художника, и живопись очень важна в нашей жизни. Недавно в Париже видел потрясающую выставку сюрреалистов в Центре Помпиду.

Л. Ш.: У вас бывают отпуска?

Ю. Т.: Да, но я их не люблю. В отпуске я готовлю партитуры, делаю переложения. Я плохо чувствую себя, когда не занят.

Л. Ш.: Кроме того, что вы музыкант и дирижер оркестра «I Musici», вы для него еще «создатель», отец и мать. Расскажите, как вы создавали оркестр?

Ю. Т.: Мысль создать свой оркестр была у меня изначально. Когда я приехал в Канаду, друзья отговаривали работать в этом направлении: говорили, что нет материальной базы. Лет на 7 идею пришлось отложить. Я играл в трио, мы с женой преподавали в консерватории: я – камерную музыку, а Элла – скрипку. Ученики сначала были маленькие, лет через 7 они подросли. Я подумал: почему бы не вернуться к идее создать оркестр с этими ребятами? Они уже в какой-то степени были нами «испорчены», то есть знали, что музыку можно делать не только ради денег...

Л. Ш.: Чем бы вы могли заниматься, если бы не стали музыкантом?

Ю. Т.: Вообще-то музыкантом я стал случайно. Я родился во дворе Московской консерватории...

Л. Ш.: Это вы называете случайностью?

Ю. Т.: Рядом были Консерватория и Юридический институт. Улица Герцена, дом 13 и дом 11. Мой отец был адвокатом. Жили мы в полуподвале, окна выходили во двор. Все время звучала музыка и «мамаши» со своими «гениями» торопились в Центральную музыкальную школу при Московской консерватории. Моих родителей это никак не вдохновляло. Но получилось так, что преподавательница музыкальной школы, Татьяна Евгеньевна Кесснер, с кем-то судилась. Ей порекомендовали обратиться к моему отцу. Она часто приходила к нам и как-то раз решила меня проверить. Кесснер позанималась со мной, я сдал экзамен, и меня приняли. Встал вопрос об инструменте. Татьяна Евгеньевна сказала: «У него на лбу написано – виолончелист». Видимо, правильно увидела.

Так я стал музыкантом, совершенно об этом не задумываясь. А если не музыкантом, то, может быть, историком, как мать, или адвокатом, как отец.

Л. Ш.: Несете ли вы некую миссию, сознательно или неосознанно?

Ю. Т.: У любого артиста есть миссия. Во-первых, он должен выразить свое «я». Во-вторых, он должен добиться понимания. Есть теория, что музыка говорит сама за себя: надо быть слугой композитора и не проявлять самостоятельности. Я никогда не верил в искренность этой теории и не считаю ее правильной. Ведь я сослужу композитору лучшую службу, если выражу себя в его музыке. Люди идут в театр на шекспировскую трагедию не для того, чтобы вспомнить текст, который учили в школе. Им интересно новое видение конкретного актера.

Не секрет, что самая гениальная музыка может звучать на концерте невероятно скучно, если исполнитель не привносит в нее личностный элемент. Сама по себе музыка мертва, это бумага. Надо вдохнуть в нее жизнь. Наверное, это и есть моя миссия.

К тому же есть желание играть музыку, наиболее близкую мне: как, например, Шостаковича, Чайковского или Шнитке. В силу того, что я жил в Советском Союзе, у меня есть жизненный опыт, чтобы передать все ее нюансы. Я могу, например, понять трагедию Шостаковича. Ведь еще лет 20 назад в западном музыковедении считалось, что Шостакович – официозный композитор, который пишет по заданию Кремля. Когда мы эмигрировали и приехали с совершенно другим видением Шостаковича, нам возражали: это литературщина, вы выдумываете. Естественно, мне важно показать, ЧТО на самом деле значит русская и советская музыка, а не то, что какие-то музыковеды думают о ней по поверхностным источникам.

Л. Ш.: И таким образом вы поддерживаете всех русскоговорящих эмигрантов. Ваши благотворительные концерты, отсутствие барьеров между вами и публикой – все направлено именно на это.

Ю. Т.: Когда я выезжал, мне надо было получить какие-то документы у начальника отдела кадров Московской консерватории, товарища Собачкина (почти булгаковский Шариков). Он подписал нужные мне бумаги, встал и очень торжественно сказал: «Ну что, товарищ Туровский, несите высоко знамя Советского искусства за рубежом!» (смех) В какой-то степени я это делаю.

Есть такое выражение: русская музыкальная школа. Когда говорят о русской скрипичной или виолончельной школе, имеют в виду конкретные технические данные, отношение к звуку. А когда говорят в целом, имеют в виду общее отношение к музыке. Русских иногда хвалят, иногда обвиняют в том, что у них душа нараспашку. Меня это никогда не смущало. Даже когда меня ругают за это, я воспринимаю упреки как комплимент. Музыка для меня – эмоции, а не интеллектуальное развлечение.

Я был шокирован, когда, приехав сюда, увидел, что о музыке в газетах пишут в отделе «Развлечения, досуг» («Entertainment»). Для меня это наша религия, наша жизнь!

С другой стороны, нередко у русских бывает пренебрежительное отношение к Канаде, говорят, что тут нет культуры и т. д. Это неправильно. Тут другая культура, и у нее можно многому научиться. Сохраняя то, что имеем, мы должны учиться новому.

Интервью брал Лев Шиф

Фотографии Владимира Вандаловского

Дорогие читатели! Приобретая абонемент оркестра «I Musici» на сезон 2002-2003 годов до 21 июня, вы имеете возможность выиграть поездку на двоих в Испанию вместе с оркестром, включающую авиабилеты туда и обратно, 6 дней в отеле и билеты на концерты «I Musici». Абонемент предоставляет 25% скидки с обычной цены на билеты, а также возможность получить скидки на железнодорожные билеты, компакт-диски и другие товары в магазинах «Archambault», обеды в ресторане «Gutenberg» и т. д.