Выпуск 95(170)            

Ефим

«Любви все возрасты покорны», знают все. Знала и я с детства, ещё до знакомства с произведениями великого поэта, и была «покорна», но «любовь» пришла только в 6-летнем возрасте. Пятилетний Петька, рыжий, кудлатый и веснушчатый – не мальчик с веснушками, а веснушки с мальчиком - казался мне героем. Мы познакомились в Ялте. Петька обследовал все ямы, закоулки, мусорки – всё, куда мог пролезть, и не боялся моря – он бесстрашно таскал из моря медуз и крабиков, у него в руках всегда были какие-то черви и другие «неведомые зверушки». Он гонялся за мной по берегу и швырял в меня «свои трофеи». Любовь длилась недолго – помешало землетрясение. И Петьку увезли.

Новая любовь обрушилась на меня в первом классе. Это был очень красивый эстонский мальчик Миша Пегелау, мой сосед по парте. Гадать о его чувствах ко мне не нужно было - нисколько не скрывая, Миша откровенно презирал и ненавидел меня. Он шипел, когда я садилась за парту, пытался столкнуть со скамейки, колол меня ручкой, ставил кляксы на мои чистенькие тетрадки, а я всё покорно терпела. Только боялась, что учительница пересадит меня на другую парту и я потеряю возможность любоваться своим кумиром. Но жалостливая Лидия Григорьевна всё-таки пересадила меня, и любовь прошла. В течение 9 лет мальчики меня не замечали, хотя ветер любви всегда витал в классе. Влюблялись все. В классе были очень симпатичные девочки, но главным объектом мальчишеской любви вне всякого конкурса была Люся Целиковская. Стройная, как статуэтка, с очень хорошеньким личиком, она была врождённой актрисой и поражала сердца мальчишек без промаха. При своей яркой внешности она была ещё очень музыкальна, пластична и одарена приятным голосом. Не помню, но наверное я завидовала Люсе.

В 9 классе у меня появился товарищ, которого я из тщеславия называла (про себя) поклонником. О том, как и почему он обошёл вниманием Люсю и других хорошеньких девочек, в том числе мою сестру Веру – мы учились в одном классе, - я старалась не задумываться.

Юфа (Ефим Соколовский) был выдающейся личностью, школьной достопримечательностью: артист-комик, клоун. Он по-мальчишески нескладен: высокий, длинные руки и ноги, тощий, взлохмаченные пшеничного цвета волосы прикрывают часть лба и светлые брови, крупный рот, а нос картошкой. Красивыми были большие серые глаза под густыми прямыми светлыми ресницами. Юфка всегда был одет хуже других ребят, и создавалось впечатление, что все вещи ему малы. Так, по-видимому, и было. В 30-е годы огромным успехом пользовались смешные, наверное, примитивные кинофильмы с участием Пата и Паташона. Высокий, худой и нескладный Пат никогда не расставался со своим приятелем, маленьким и толстым Паташоном. По-видимому, долговязый Юфка позаимствовал у Пата стиль поведения, мимику. Короткая рубашка и короткие брюки, из которых торчат руки и ноги актёра, короткий узкий пиджак, часто застёгнутый только на верхнюю пуговицу, походка и даже схожие ситуации присутствовали в разыгрываемых Юфкой скетчах. Врождённый артист, он без особых усилий вызывал всеобщий смех. Он постоянно смешил нас. Класс давился от смеха, стоило ему войти своей заплетающейся походкой с унылым видом нашкодившего ученика. Педагоги часто возмущались нелепыми выходками, выдумками Ефима, но долго сердиться не могли. Когда его отчитывали, вид у него был такой смиренный, такой несчастный. Ему многое прощалось: Артист! Учителя любили Юфку, но заставить его хорошо учиться не мог никто. Иван Иванович, наш учитель географии, как-то вызвал его рассказать о русской природе. Пересказав несколько фраз из учебника, Юфа быстро перешёл на поэму Пушкина «Граф Нулин»:
«В последних числах сентября

(Презренной прозой говоря)

В деревне скучно: грязь, ненастье,

Осенний ветер, мелкий снег

Да вой волков. Но то-то счастье

Охотнику! Не зная нег

В отъезжем поле он гарцует

Везде находит свой ночлег...». И так читал бы наизусть до конца, но заработал на этом... лишь троечку. Он обожал русскую поэзию и классически научился с любого предмета разговора переходить на литературу.

Ефим жил с матерью в небольшой двухкомнатной квартире на улице Огарёва. Маленькая седенькая Анна Наумовна время от времени звонила мне или Вере и приглашала на жареные пирожки. Отказаться от такого угощения, конечно, никто не мог. Приходили по 3-4 человека и сразу включались вместе с Юфой в работу: лепили пирожки, жарили их под контролем Анны Наумовны, все вместе ели, оживлённо болтая, мыли посуду и приводили кухню в идеальный порядок. Тихая, добрая Анна Наумовна любила рассказывать, как сын помогает ей во всём. Огорчали её только «успехи» в школе. «Ведь он очень способный, а пятёрки – только по литературе. Даже по географии тройки», - сокрушалась она. Ефим обожал мать, не хотел её огорчать, но с учёбой не клеилось, не лежала у него душа к точным наукам.

Ему нравилось бывать у нас, когда мы с Верой вместе учили уроки. Отец обычно без энтузиазма встречал моих друзей – мы жили в одной комнате, и, понятно, что все и всё ему мешало. Но и он любил Юфку, называл его Михаилом Николаевичем, по имени своего любимого гимназического товарища. «Талантливый парень», - с уважением говорил папа. Нашу комнату на первом этаже с улицы освещал фонарь, высвечивая крестовину окна на белоснежной поверхности изразцовой печки. Юфка придумал забавную игру: он прислонялся к печке, и тень креста полностью совпадала с его тенью. Обладая необыкновенной пластичностью и зрительной памятью, Ефим изображал на освещённой поверхности силуэты памятников великих людей. То это был А.С. Пушкин, кудрявый и мудрый, то задумчивый Гоголь, сидящий на постаменте, то суровый и неподкупный Тимирязев... Отец сам просил: «Давай, Михаил Николаевич, сатирика-мыслителя!», и Юфка в очередной раз изображал какой-нибудь памятник, приводя в восторг обычно сдержанного, скупого на похвалы отца.

Добрый и отзывчивый по натуре, Ефим часто выручал своих одноклассников, брал на себя вину за проделки других учеников. На вопрос педагога, кто это сделал, он тут же говорил: «Я!» и начинал вдохновенно врать. Когда концы истории не сходились, Юфка печально изрекал: «Не помню. Ведь я с детства – лунатик. По крышам ходил, возможно, и падал с крыш. Памяти – никакой!» - и смиренно опускал голову. Каждая такая история превращалась в настоящий мини-спектакль. Естественно, учителя понимали, что его экспромт – вдохновенная ложь, плод его богатой фантазии. К ответу нередко призывали ни о чём не ведавшую Анну Наумовну. Я знала, что у Юфы есть родной дядя, брат матери, известный советский писатель Билль-Белоцерковский. Но он почему-то не принимал никакого участия в судьбе племянника.

Юфка часами работал над своими миниатюрами-рассказами для школьной газеты. Он ощущал себя «героем» событий, но участвовать в школьной самодеятельности, как ни странно, не любил. Придумав что-нибудь, он проверял восприятие публики на мне, и вовсе не потому, что я больше других понимала в его актёрских талантах, а просто была хохотушкой, а значит - «нужным» зрителем.

Наш Юфка был, как я теперь понимаю, чрезвычайно талантливым человеком: прекрасно рисовал, особенно карикатуры. Он хотел быть артистом эстрады типа Смирнова-Сокольского, Хенкина. После школы Юфа несколько раз поступал в театральное училище, но не проходил по конкурсу. Путь к эстраде был закрыт. В 1939 году его забрали в армию, служил он в Латвии.

Война сломала Ефиму жизнь. В первые же дни войны под Даугавпилсом он попал под бомбёжку, получил множественные осколочные ранения рук и ног, был взят в плен, отправлен в Германию. Там работал на ферме, у баэров. В 1944 году бежал в Красную Армию, но был задержан, арестован всевидящими органами СМЕРШа. Его судили за то, что он, еврей, солдат выжил у немцев. Он получил 10 лет лагерей усиленного режима и был сослан на Север. Ефим Соколовский вернулся на Родину, но не в любимую Москву, а в Нарым, где отсидел «от звонка до звонка».

С болью и огромным чувством вины я вспоминаю 1946 год. В свой приезд в Москву я сразу помчалась на улицу Огарёва. Меня встретила крошечная сухонькая старушка – мать Ефима. (А сколько ей было? 50-53. Не больше). Она плохо видела и не сразу узнала меня, возможно, её смутила моя военная форма. А когда я назвала себя, она взяла меня за руки и заплакала: «Наденька, девочка, я так ждала тебя!». Мы прошли в знакомую комнату. В простенке окон висела увеличенная фотография Юфы периода его службы в армии в довоенное время. Он на сцене, что-то читает. На нём пилотка, гимнастёрка, обмотки и большие ботинки. Солдат, что поделаешь!

Анну Наумовну трудно было узнать. Она рассказала мне всё о Юфе. В заключении в Нарыме он очень тяжело работал. Но там его заметили, и он получил возможность работать на местном радио. Его мучает одиночество и судьба матери. И тут началось самое тяжелое: Анна Наумовна просила, умоляла меня уехать к Юфе и разделить его участь. «Я так ждала тебя, Наденька. Только ты можешь помочь Юфке. Ведь он так любил тебя, хотел жениться на тебе. И вот такое горе!» Она захлёбывалась от слёз. «Спаси его! У него никого, кроме меня нет. Вот умру, и ехать ему будет не к кому. Не увижу я своего мальчика. Поезжай к нему». Мы стояли друг перед другом на коленях и рыдали. Я плакала от щемящей жалости к этой пожилой одинокой женщине, у которой отняли её единственную радость – её мальчика; плакала от горькой обиды за Юфку, жизнь которого была жестоко сломана, а заодно и за себя, лишённой юности и теперь после войны никому не нужной. Но ничто не могло сравниться с трагедией матери, разлучённой навсегда с единственным сыном. Я обнимала Анну Наумовну, целовала её волосы, глаза, успокаивала, говорила, что я ещё военнообязанная, что мне надо демобилизоваться, а потом мы вместе с ней поедем к Юфе.

Мне больно и стыдно, что я врала матери своего школьного приятеля. Я не смогла бы поехать к нему. Мы обе знали, что никакой любви у нас с Юфой не было, и на такую жертву я не была способна. Анна Наумовна поняла, что её просьбу я не выполню.

15 лет одинокая мать ждала сына. И не дождалась. Она проводила 18-летнего сына в армию и больше никогда его не увидела. Анна Наумовна умерла в 1954 году, за несколько месяцев до реабилитации Ефима. Вернуться в Москву он не мог: не к кому и некуда. Квартиру заняли новые жильцы.

Много лет мы переписывались с Ефимом. После смерти матери он написал, что решил остаться жить на Севере, что женился. Писал о своей работе. О жене писал с какой-то особой нежностью и любовью. Он женился на женщине на 17 лет старше его, дочь которой была моложе Ефима всего на 3 года, а её (дочки) сын, росший без отца, называл Ефима дедушкой, и ему это нравилось. Наш Юфка, с его непостоянным лёгким характером, поражал теперь своей верностью семье. Это была настоящая любовь к единственной женщине и истинное обожание внука. В этом было всё: верность, уважение, благодарность. Я знала, что Ефим работал на радио, потом на ТВ. Изредка наезжая в Москву, он обязательно бывал у нас. Как-то в разговоре я сказала ему, что тогда, в 10-м классе, он «спас» меня своей «любовью». Немного смутившись, Юфа сознался, что никогда не был увлечён мною, а влюблён был в мою красивую сестру и приходил к нам, чтобы увидеть Веру. Хотя я уже была замужем, это сообщение меня огорчило, и я сказала ему, что он мог бы этого мне не говорить. Огорчение, конечно же, было несерьёзным. Оно пришло и ушло.

Надежда Оцеп