«Не нынче – завтра грянет бой...»

(Литература и искусство Советского Союза 30-х годов о предстоящей войне)

Советская литература и искусство в 30-х годах прошлого столетия были составной частью огромного пропагандистского механизма. Деятели творческих союзов рассматривались в качестве отряда идеологических бойцов, а книги, спектакли и т. п. служили «верным оружием в борьбе за всемирную победу коммунизма». Нежелание участвовать в идеологическом противостоянии на стороне врага неизбежно приводило большинство писателей к тесному сотрудничеству с властью, побуждая их в случае возникновения сомнений политического характера обращаться прямо... к Сталину, который не отказывался не только читать, но и редактировать представленные ему художественные произведения. И, скажем прямо, в целом литература и искусство 30-х годов, а затем и в период войны со своей задачей справились. В последние годы эта проблема стала предметом пристального внимания исследователей. Работы Н. Ю. Кулешовой «Большой день»: Грядущая война в литературе 1930-х годов» и Татьяны Горяевой «Убить немца. Образ противника в советской пропаганде» послужили основой для подготовки этого материала.

Накануне войны

На XVII съезде ВКП(б) 26 января 1934 года И. В. Сталин заявил, что империалистические противоречия «поставили на очередь войну» как средство нового передела мира в пользу более сильных государств. Были обозначены главные очаги опасности – Германия и Япония. При этом указывалось, что оба этих государства усиленно готовятся к «большой войне», в первую очередь к контрреволюционной войне против СССР. Советские люди предупреждались, что новая война может вспыхнуть «каждую минуту», в «ближайшее время», «неожиданно». А в 1938 году вождь заявил о том, что вторая империалистическая война уже началась.

6 августа 1939 года в передовой «Правды» «Честь и слава героям Хасана» в связи с годовщиной разгрома японцев на озере Хасан говорилось, что в Особой Дальневосточной Краснознаменной армии властвовал дух народа-победителя, «народа, КОТОРЫЙ НЕ ТОЛЬКО УМЕЕТ, НО И ЛЮБИТ ВОЕВАТЬ». На первый взгляд в словах «любит воевать» содержалось что-то несвойственное советскому народу. Но «Правда» знала, что писала и для чего писала. Может ли победить армия, не любящая своего оружия, своей профессии? Любовь эта в то время была вызвана угрозой агрессии и формировалась в каждом поколении страны. И сыграла свою роль в последующих войнах.

Приближающаяся война Германии и Японии против СССР рассматривалась как фактор развития мировой пролетарской революции со ссылками и на удар трудящихся капиталистических стран в тыл своим угнетателям, и на выполнение советскими людьми долга освободителей всего человечества. Как отмечает Н. Ю. Кулешова, в литературе 30-х годов не было той противоречивости, недосказанности, непонятных оговорок, которые содержались в высказываниях первых лиц государства. На главный вопрос: к какой войне готовилось сталинское руководство? – литература давала ясный ответ: к революционно-классовой, по типу гражданской, во всемирном масштабе. В отличие от межгосударственной, имеющей целью территориальные завоевания, гражданская война направлена на коренное изменение господствующей в ней социально-политической системы. Это и составляло основную цель внешнеполитических устремлений советской стороны, отраженных в литературных произведениях.

Литературные герои того времени, выросшие в советской стране, не сомневались в том, что Советский Союз – это «самое необыкновенное государство, удивительное, самое прекрасное, что когда-либо знала история». И потому светлым будущим трудящихся мира считали Всемирный союз советских социалистических республик. Но за него еще предстояло сразиться в ходе большой, последней войны между двумя системами, двумя мировоззрениями, двумя началами на земле. Подобная тенденция была отражением того, о чем говорилось уже на XVIII съезде партии в 1939 году. Там, в выступлениях многих делегатов, ведущих политических деятелей, военных прямо говорилось о создании подобного всемирного союза республик. Многие надеялись дожить до того момента, когда «последняя республика» вступит в состав Союза социалистических республик.

Советские военные рвались в бой. Один из главных героев пьесы В. Киршона «Большой день», командир отряда штурмовой авиации майор Петр Кожин был готов даже первым начать войну против врагов своей страны. «Скучно мне, – признавался он, – воевать нам пора. Засиделись. Армии, между прочим, нельзя долго не воевать». Обойти весь земной шар мечтал и симоновский Сергей Луконин из «Парня из нашего города», которого по праву можно было назвать «героем того времени». Свою жизнь он посвятил одной идее – мировой революции. «Говорят, многие мечтают умереть на своей земле. А я – нет. Я, если придется, хотел бы на чужой земле, чтобы люди на своем языке... на каком там будет, – сказали: «Вот русский парень, он умер за нашу свободу». И не спели бы похоронный марш, а «Интернационал». Сергей Луконин с нетерпением ждал встречи с самым заклятым врагом на западе – с фашистской Германией. Отдавая себе отчет в том, что в недалеком будущем она поднимется против советской страны, Сергей Луконин обратился к своим товарищам: «Поздравляю вас с той минутой, когда мы пойдем на победный штурм вперед, за идеи коммунизма, за свой народ, за великого Сталина».

Весьма интересно в литературе и искусстве показывали начало предстоящей великой войны. Действия советских вооруженных сил на западноевропейском направлении описаны в пьесе Киршона и в повести Шпанова «Первый удар». У Киршона – в первые 2 дня войны. А в повести Н. Шпанова – за 12 часов. «Но все происходящее в них можно объединить под общим девизом: «Гром победы раздавайся», – отмечает Кулешова.

«Нападение фашистской Германии на СССР вызвало исключительный порыв самых широких масс драться с врагом. Военные комиссариаты буквально осаждались запасными, требовавшими немедленно призвать их в армию, и за 19 часов от добровольцев поступило 26 миллионов заявлений. В стране начались демонстрации под красными знаменами, а по Красной площади непрерывным потоком шел народ с лозунгами о войне и любви ко всему трудовому человечеству: люди верили и знали, что после победы границами Советов будут границы мира», – пишет Н. Шпанов. Таким же образом разворачивались события в «Большом дне» у Киршона и в романе П. Павленко «На Востоке». Только в нем речь шла о войне с Японией. О психологии героев этих произведений говорит заявление героя пьесы Киршона Петра Кожина: «Мы наступаем. Наступает большой день... Не на чужой мы земле, – наша это земля. Грузчиков, плотников, слесарей. И они завоюют свою землю...».

И, конечно же, в каждой стране, куда двинулись советские войска, произошли восстания. «Самое ужасное произошло в Германии. Коммунисты, католики, социал-демократы, члены Народного фронта, все, кому дорога свобода Германии, превратились в солдат почти двухсоттысячной армии восставших. Гитлеровцы находились в замешательстве, а революционный штаб, получив в свои руки радиостанцию, направил свое первое приветствие братьям в СССР и Франции...». Естественно, советские военные откликнулись немедленно и пришли на помощь восставшим.

Эти произведения рекомендовались к изучению всем трудящимся, красноармейцам. Роман П. Павленко «На Востоке» был включен в указатель литературы, изданной в помощь учителям, библиотекарям, комсоргам, пионервожатым, и рекомендован для самостоятельного чтения учащимся седьмого класса. Известие о выходе в свет повести Н. Шпанова «Первый удар», отмечает Кулешова, со специальной аннотацией было дано в журнале Политического управления РККА «Политучеба красноармейца». Причем книга вышла в серии «Библиотека командира». Пьесы Симонова «Парень из нашего города» и Киршона «Большой день» пользовались бешеной популярностью. Фильм «Если завтра война» ожидал такой же успех, как и пьесу Симонова. Кстати, по воспоминаниям генерала Голованова, И. В. Сталин с особым удовольствием смотрел эту картину, и не только перед войной, но и в 1945 году. Видимо, фильм «Если завтра война» нравился ему потому, что события в нем развивались совсем не так, как оказалось на самом деле, однако победили все-таки русские! (Г. Липартелиани. «Сталин великий». 2000. Санкт-Петербург)

С момента заключения советско-германского пакта о ненападении пропаганда такого рода несколько уменьшилась, но ненадолго. С 1940 года она возобновилась. Война была на пороге.

Смена пропагандистских ориентиров. Война.

Стратегия антифашистской пропаганды в СССР была весьма переменчивой. В связи с этим Татьяна Горяева в упомянутом выше исследовании приводит интересный пример с Ильей Эренбургом. «Писатель свидетельствовал, что в июне 1940 года его отозвали из Парижа в Москву и дали понять, что в изменившейся международной обстановке его антифашистские очерки неуместны. Намекнули на его еврейское происхождение, которое, по мнению, кремлевских идеологов, способствовало сгущению красок при изображении нацистов, да и вообще не рекомендовали писать о немцах. Состоявшийся разговор с «главным цензором» (Сталин шутливо поощрил и обнадежил писателя) имел главную цель: показать, что надо быть начеку и чутко лавировать между антифашистской темой и текущей политикой, которая вскоре может резко измениться...». И действительно, прошло менее года, как всю пропаганду нужно было перестраивать.

Роман Ильи Григорьевича Эренбурга «Падение Парижа», имевший ярко окрашенную антифашистскую направленность, отказывались публиковать: цензура не пропускала слова «немецкие фашисты». Естественно, писатель опять обратился к Сталину. Ночью раздался звонок. Эренбург поднял трубку и услышал голос Сталина. Вождь поговорил с ним о романе и обещал помочь. Естественно, роман был немедленно подписан в печать и в кратчайшие сроки издан. Все поняли, что сталинское руководство вновь взяло на вооружение в пропаганде антифашистские мотивы. По воспоминаниям современника, Сталин взял под свое покровительство эту антифашистскую книгу.

Видимо, совсем не случайно именно с начала апреля 1941 года в пропагандистских материалах для личного состава Красной Армии стали проводиться исторические аналогии большого опыта побед русских над немцами. Смену пропагандистских ориентиров ознаменовали выступления Сталина в мае 1941 года перед выпускниками военных академий и на заседании Военного совета. Последовали указания воспитывать советских людей в «духе активного, боевого, воинственного наступления». Это было вызвано двумя факторами. Первый: всем было понятно, что на повестку дня встала война с фашистской Германией. Во-вторых, это была реакция на развертывание антисоветской пропаганды в печати рейха. На эту тенденцию указал в марте-апреле 1941 года молодой работник ТАСС Мельников. Он блестяще знал немецкий язык и улавливал все тонкости в немецких интонациях на радио и в газетах. Он не побоялся подать рапорт начальству, в котором отмечал, что в немецкой прессе, на радио и в кино появились угрожающие нотки в адрес Советского Союза.

Начальство отреагировало немедленно. Вскоре рапорт Мельникова был на столе у Сталина. Реакция вождя, как мы отметили, последовала в мае. Иосиф Виссарионович отметил высокий профессионализм молодого работника ТАСС. Вскоре в этой организации был создан отдел контрпропаганды, рассчитанный на работу среди немецких солдат и населения. Должность была довольно высокой – генеральской, и назначили на нее именно Мельникова. Советские идеологи, отмечает Горяева, мгновенно отреагировали на указание вождя. Первым, как и следовало ожидать, выступил главный идеолог страны А. А. Жданов. Уже 15 мая 1941 г. на совещании работников кино он заявил, что линия большевистского государства в международной политике, в частности, состоит в стремлении расширять фронт социализма «всегда и всюду тогда, когда нам обстоятельства позволяют».

20 мая этого же года М. И. Калинин, «всесоюзный староста», на партийно-комсомольском собрании актива Верховного Совета СССР произнес ключевую фразу всей идеологической доктрины, вынашиваемой Сталиным в соперничестве с Гитлером: «Война – это такой момент, когда можно расширить коммунизм». В том же духе высказался и другой высший партийный руководитель А. С. Щербаков. Говоря о расширении фронта социализма, он отметил, что именно война может способствовать решению этой задачи. Интерес представляют ныне опубликованные записи в дневниках писателя Всеволода Вишневского. В силу особенностей своего творчества и общественного положения, он был приближен к высшему военному и партийному руководству страны. Он улавливал настроения, строил, со свойственной ему фантазией, далеко идущие геополитические планы. В записи от 5 апреля 1940 года Вишневский отметил, что революционное движение во Франции, Англии, с распространением на всю Европу, могло вывести СССР из нейтралитета. «Возможно, что старые неудачные пробы России на западе и востоке будут отлично и в новом качестве решены самим народом. Тут и вопрос о выходе нашем в Средиземное море... Тут и вопрос о Польше... Мы будем решать и прибалтийские проблемы, и проблемы Чехословакии и Румынии, и Малой Азии. И огромные проблемы Азии... Ясно одно: мир будет вновь перекроен...»

Но еще до этого, в 1939 году, сразу после заключения советско-германского пакта о ненападении, он записал: «В случае необходимости – через МНР и Китай стукнем Японию, чтобы развязаться на Востоке... при случае денонсировать договор с Германией и ударить...». 14 апреля 41-го года он вновь вернулся к мысли о превентивном ударе: «Идя на пакт, и мы планировали: пусть начнут драку, ослабят друг друга, вскроют свои сильные и слабые стороны, по возможности увязнут: мы их будем умело поощрять, сталкивать и пр., и при случае, по ленинской формуле – сами перейдем в нападение...», т. е. по записи 5 мая, «начнем революционную войну». В этот же день, 14 апреля, он записал: «Наш час, время открытой борьбы, «священных боев» все ближе». Появилась эта запись после встречи с Ворошиловым. Иными словами, легенду о превентивной войне создал не Виктор Суворов, а Всеволод Вишневский.

Начавшаяся Великая Отечественная война развеяла все фантазии о «восстании европейского пролетариата». Она ни в чем не походила на геополитические выкладки Вишневского и других приближенных к режиму литераторов. Тем не менее, как только перевес Советского Союза стал неоспоримым, высшее руководство снова вернулось к тезисам «революционной войны». Сам Сталин в конце войны в беседе с Милованом Джиласом отметил: «Эта война не похожа на предшествующие. В эту войну армии, занимающие территории других стран, устанавливают там свой строй».

Как пишет Татьяна Горяева, интеллигент почувствовал и укрепил свою роль спасителя человечества, «с оружием в руках он чувствовал себя впервые после всех унижений сильным, свободным». Не он отныне был врагом, а немец, фашист.

Основой советской пропаганды стала защита отечества от поработителей, ее всенародный освободительный характер. Следует отметить в этой связи и новые акценты в выступлениях советских лидеров. Так, к примеру, в докладе Сталина, посвященном годовщине Октябрьской революции 7 ноября 1941 года, говорилось о необходимости сплочения всего народа независимо от классовой и национальной принадлежности. Это было нечто новое. Ведь до этого говорилось лишь о непримиримости классовых интересов. Вслед за этим в армию стали призывать и «классово чуждые элементы»: лишенцев, спецпереселенцев, досрочно освобожденных из лагерей заключенных.

Ненависть к врагу стала лейтмотивом произведений советских писателей, поэтов, кинорежиссеров и т. д. Как вполне справедливо отмечает Татьяна Горяева, певцом этой ненависти стал Эренбург, «который придал ей даже некий эротический оттенок. Он считал, что война без ненависти – как сожительство без любви. Этические нормы И. Эренбурга не допускали убийства без соответствующей идейной подоплеки: «Даже на войне нельзя воевать бесстрастно, нельзя убивать равнодушно...». Эренбург в то время пользовался фантастической популярностью. Об этом отлично знали в ЦК ВКП(б) и дали его таланту развернуться в полную меру. Его статьи шли с прямого одобрения Агитпропа партии. Писатель был поставлен в исключительное положение: ЦК в одной из своих директив указал цензорам «не править Эренбурга». Охраняли его, как командующего фронтом. Все знали о том, что немцы чрезвычайно активно охотились за Эренбургом. Названия его публикаций били не в бровь, а в глаз: «Враги», «Людоеды», «Ненависть», «Убей», «Убей немца», «Немцы» и т. п.

Тема ненависти и справедливого возмездия звучала в стихах Ильи Сельвинского, Константина Симонова, Михаила Светлова и многих других. Иного в то время и быть не могло. Любое иное мнение было бы не понято. А. В. Фатеев в своей работе «Образ врага в советской пропаганде» отмечал, что образ фашиста, «нелюдя», человека-оборотня, порожденного темными силами капитализма, наделялся мистическими свойствами и вызывал ненависть в сознании людей. Фашисты понимали силу воздействия искусства и литературы на россиян. Многих из писателей, в частности, корреспондента «Правды» М. Шуру и писателя Геннадия Фиша, заочно приговорили к повешению после победы рейха.

Следует отметить, что все произведения искусства, о которых говорится в статье, не были «кустарными поделками», «времянками». Это были произведения на высоком уровне, выполненные талантливыми людьми. Они получали высокую оценку не только в Советском Союзе, но и за рубежом. Такие произведения, как «Нашествие» Л. Леонова, «Русские люди» К. Симонова, «Народ бессмертен» В. Гроссмана, высоко ценились в США и Великобритании. «Литературный критик Нельсон В. Белл писал в газете «Вашингтон пост», что пьеса К. Симонова «Русские люди» является таким же мощным орудием возбуждения негодования против фашизма в глазах армейской или другой аудитории объединенных наций, каким она является в родной стране. Когда в Америке вышла повесть Ванды Василевской «Радуга», газета «Кроникл» (Сан-Франциско) советовала американцам, которые слишком мало знают о жестокости нацистов, читать «Радугу». «Это железо для укрепления наших душ и сталь для нашей решимости», – писала о «Радуге» чикагская газета «Сан». И до определенного момента взгляды союзников полностью совпадали в оценке общего врага – фашистской Германии...».

Многие произведения военных лет не потеряли актуальности и в сегодняшней России. Песни, стихотворения, пьесы получают вторую жизнь в это тяжелое, в чем-то созвучное тому периоду время. В этом проявляется преемственность поколений.

Для многих творческих работников период войны был самым продуктивным временем. После ее окончания ситуация изменилась. Как вполне справедливо отмечает Татьяна Горяева, после войны «в образе врага был вновь воплощен интеллигент – «антипатриот», космополит, перерожденец». Примечательно, что даже те писатели, кто сыграл важную роль в победе над врагом, стали объектами гонений и критики. В полной мере это относилось и к легендарной фигуре Ильи Эренбурга. Но это уже другой сюжет.

Вилен Люлечник

Японский «блицкриг»

(к годовщине вступления США во Вторую мировую войну)

В декабре 1941 года Соединенные Штаты вступили во Вторую мировую войну. Это событие в корне изменило всю международную ситуацию. Противоборство охватило все регионы земного шара. Результат известен. Но до сих пор трудно понять, как фашистская Германия и ее союзники могли вообще рассчитывать на победу с такими гигантами, как США, Британия и Советский Союз, с их неисчерпаемыми материальными и людскими ресурсами. Сегодня в нашем распоряжении имеется множество документов, отражающих события той поры. Но и они, к сожалению, не дают ответа на все поставленные вопросы. Действия японского правительства кажутся вообще безрассудными. Обратимся к ряду источников, которые позволяют хоть в какой-то степени разобраться в ситуации.

Замысел

Весьма интересные соображения по этой проблеме высказал Чарльз Мессенджер в работе «Энциклопедия войн ХХ века», который отметил, что архитектором японского плана нападения на США был главнокомандующий японским военно-морским флотом Исороку Ямамото. Он прекрасно понимал, что потенциалы США и Японии явно несопоставимы и что в затяжной войне решающим фактором окажется военно-техническая мощь Америки. Поэтому он и замыслил, по примеру Гитлера, своего рода «блицкриг», в результате которого Страна восходящего солнца достигнет всех своих стратегических целей, а США и союзники, опасаясь больших потерь, смирятся с новым статус кво. Тихоокеанский флот Соединенных Штатов Ямамото рассматривал как главное препятствие на пути к цели. Следовательно, главный и первый удар должен был быть нанесен против него. Следует отметить, что руководство США и Великобритании допустили ряд просчетов, которые и способствовали успеху японцев на первом этапе войны. «И все же у англичан и американцев царило опасное настроение самоуспокоенности, проистекавшее из недооценки ими военной подготовленности Японии. Считалось, что японская военная техника уступает западной, а японским военным летчикам не хватает технической подготовки», – отмечает Ч. Мессенджер. И это действительно было так. Японцы располагали разветвленной шпионской сетью, в которой были задействованы десятки тысяч соотечественников, разбросанных по всему Дальнему Востоку. Они-то и помогли получить всестороннее представление обо всех слабых звеньях в обороне противника. На Западе недооценивали и традиционную культуру «банзай», в которой воспитывались солдаты, моряки, пилоты. Высочайшей честью считалась смерть в бою за императора. Пленение рассматривалось как позор. Японская военщина верила в свое божественное предназначение.

У каждого офицера и солдата, принимавшего участие в южной кампании, имелась при себе 70-страничная брошюра с броским названием «Прочти это, и война будет выиграна». Редактором этой брошюры был полковник, командир разведывательного подразделения Масанобу Цудзи. По его словам, книга была предназначена для того, чтобы ее читали, лежа на спине, солдаты в переполненных трюмах транспортных судов. «Помимо практических советов относительно того, как выжить в джунглях, в брошюре сообщалось, что 6 миллионами малайцев управляют всего несколько тысяч англичан; 60 миллионами коренных жителей голландской Ост-Индии управляют 200 тысяч голландцев, а 350 миллионами жителей Индии правит приблизительно полмиллиона англичан... Японцы, связанные узами крови и цвета кожи с угнетенными народами Азии, поведут всех обездоленных к свободе. Во имя этой святой цели можно и умереть, и прочитавшему брошюру предлагалось незамедлительно записать свою последнюю волю...». (Л. Дейтон. Вторая мировая. Ошибки, промахи, потери. 2000)

Забегая вперед, отметим, что, к примеру, при атаке на Пирл-Харбор японские летчики отказывались брать с собой парашюты. А поврежденные и подбитые самолеты они направляли на американские корабли. Японцы, как и Гитлер, рассчитывали в ходе молниеносной войны сокрушить Соединенные Штаты Америки и ее союзников. Естественно, в силу всем известных причин, Советский Союз выступить против Японии не сумел бы. А вот Германия, как партнер Страны восходящего солнца, оказалась бы вовлеченной в конфликт и отвлекла бы значительные силы противников Японии в Европу и Африку. На этих факторах и строилась японская стратегия.

Начало

Еще в середине октября президенту Рузвельту начали поступать донесения о возможном начале войны с Японией. Казалось бы, президент должен был принять соответствующие меры по повышению боевой готовности армии и флота. Однако он допустил разительный просчет типа того, какой допустил Сталин в июне 1941 года. Американская разведка еще летом 1940 года раскрыла японские шифры и неоднократно предупреждала о готовящемся нападении; тем не менее мощная атака Японии 7 декабря 1941 года на Пирл-Харбор явилась полной неожиданностью, и в результате была мгновенно уничтожена значительная часть американского флота и морской авиации. Рузвельт был уверен, что Япония нападет на Советский Союз. В худшем случае – на Филиппины. Имела место полная аналогия с тем, что произошло пятью месяцами ранее в СССР, но, оказывается, США не извлекли из этого никакого урока!

Если беспристрастно вдуматься, просчеты и Сталина, и Рузвельта имеют всецело убедительное объяснение. Сообщения разведки в той или иной степени противоречивы, ибо она черпает их из самых разных источников, нередко дезинформирующих. Да и сама логика подсказывала, что нападение на США для Японии самоубийственно. Поэтому считали, что жертвой агрессии станут прежде всего Филиппины. С согласия филиппинского правительства бывший начальник штаба сухопутных войск Дуглас Макартур был назначен командующим сил обороны Филиппин. Туда же были посланы американские авиационные части, в том числе бомбардировщики В-17. 6 декабря американцы расшифровали радиодепешу, переданную японскому послу в США. Стало понятным, что Япония намерена развязать войну. Но ее первоочередные цели по-прежнему оставались неясными.

Тем не менее предупреждения о неизбежных боевых действиях были немедленно посланы на все базы, и лишь сообщение в Пирл-Харбор было задержано из-за неполадок в системе связи. А ведь именно там базировались главные силы Тихоокеанского флота США. Налет застал американцев врасплох. Хроника событий того дня – 7 декабря 1941 года – выглядела так.

Первый налет. Начало 7:40 утра.

Продолжительность 30 минут. Участвовало 40 торпедоносцев, 49 бомбардировщиков, 51 пикирующий бомбардировщик, 43 истребителя. Сбито 9 самолетов.

Второй налет. Начало в 8:50 утра.

Продолжительность 65 минут. Участвовало 54 бомбардировщика, 78 пикирующих бомбардировщиков, 35 истребителей. Сбито 20 самолетов.

В результате первого налета 6 линкоров и 2 легких крейсера получили смертельные повреждения, множество мелких кораблей было выведено из строя. При втором налете еще один линкор получил серьезные повреждения, а 3 эсминца были уничтожены. Ценой потери пяти сверхмалых подлодок и 29 самолетов японцы нанесли американскому флоту колоссальные потери. По этому поводу после возвращения самолетов на авианосцы японцы устроили шумное празднество. Японская авиация также произвела бомбардировки Гуама и Уэйка, а их эсминцы обстреляли Мидуэй. Самолеты атаковали аэродромы на Филиппинах, уничтожив большое количество американской авиационной техники, в том числе половину бомбардировщиков В-17.

В Вашингтоне 1:45 пополудни. Обедая в своем кабинете, президент Рузвельт получил первое сообщение из Пирл-Харбора. Сначала он отказывался верить услышанному, ибо был убежден, что японцы движутся к Филиппинам. Через полчаса японский посол Окумура доставил государственному секретарю Корделлу Халлу полученную накануне ноту из Токио. Только после этого сообщение о бомбардировке стали транслировать все радиостанции Америки. Американцы, как и русские в июне этого же года, были потрясены. 8 декабря Рузвельт обратился с посланием к Конгрессу. Он назвал 7 декабря 1941 года «днем, прожитым в бесчестье» и объявил, что Америка находится в состоянии войны с Японией.

Уинстон Черчилль услышал о нападении на Пирл-Харбор не от разведки, а из радиопередачи. Через 3 минуты он уже говорил по телефону с Рузвельтом, который подтвердил столь печальную весть. Даже Гитлер не знал о готовящемся ударе. Первое сообщение о начале войны с США он получил из радиопередачи.

Естественно, перед американским руководством сразу же встал вопрос об отношениях с союзниками Японии по пакту. Корделл Халл вспоминает, как Рузвельт и некоторые члены его кабинета обсуждали накануне вечером, объявлять ли войну другим странам – участницам «Оси». «Однако на основе сведений об обмене телеграммами между Берлином и Токио они предположили, что Германия, разумеется, сама объявит войну Соединенным Штатам, так как по этому вопросу между нею и Японией достигнуто полное взаимопонимание. Таким образом, они решили подождать и предоставить инициативу Гитлеру и Муссолини. Ждать им пришлось недолго...»

11 декабря 1941 года Риббентроп вызвал поверенного в делах США и довел до его сведения заявление правительства рейха. В нем, в частности, говорилось: «Правительство США, начиная с нарушения нейтралитета, перешло в конце концов к открытым военным действиям против Германии... При таких обстоятельствах, созданных президентом Рузвельтом..., Германия с сегодняшнего дня считает себя находящейся в состоянии войны с Соединенными Штатами Америки». (Пауль Шмидт. Переводчик Гитлера. 2001)

Население Западного побережья было на грани паники, так как все ожидали начала японских бомбардировок и даже интервенции в любую минуту. «Одной из предпринятых властями мер военного времени стало интернирование всех американцев японского происхождения – их было около ста тысяч человек. Впоследствии большинство из них было освобождено, а созданный японо-американский полк потом покрыл себя славой на полях сражений в Италии», – сообщает Мессенджер.

Ответ Америки на Пирл-Харбор последовал незамедлительно. И был ошеломляющим. За первые 6 месяцев войны, сообщает Лен Дейтон, правительство США «разместило заказов на 100 миллиардов долларов – больше, чем экономике страны когда-либо удавалось выполнить за целый год! Рабочая сила, нефть, каучук и стратегическое сырье распределялись на гражданские и военные нужды «промышленными падишахами», обладавшими неограниченной властью...». В конечном итоге исход войны решили огромные ресурсы США и новейшие технологии. К примеру, на американских судостроительных верфях транспорт строился с использованием технологий массового производства всего за 5 дней! Выпуск самолетов в США вырос с 6 тысяч машин в 1939 году до 96,5 тысяч в 1944. Затем США приступили к созданию атомного оружия. Уже в первой половине 1942 года стало ясно: Япония войну непременно проиграет.

Евреи на войне

Численность еврейского населения США в 1940 году составляла около 4,5 миллионов человек. В армию было призвано 550 тысяч евреев. О роли и месте евреев в войне, которую вела Америка, лучше всего, на мой взгляд, написал видный исследователь истории Второй мировой войны Беньямин Меирчак. Его работа «Евреи США в войне 1939-1945 гг. Краткий обзор» выгодно отличается от всех других исследований подобного рода. Многие из публикацией, посвященных этой проблеме, можно просто назвать «кустарными поделками». Их авторы имеют смутное представление о методологии научных исследований и события того времени толкуют примитивно. Подлинно научный подход Беньямина Меирчака позволил ему всесторонне осветить эту проблему.

550 тысяч евреев в армии США – это 40 дивизий (число приблизительное). Американские евреи в составе вооруженных сил США воевали во всех родах войск и на всех фронтах войны: на тихоокеанском против Японии, в африканских пустынях против генерала Роммеля, в боях за освобождение многих европейских стран. Они принимали активное участие в высадке десанта в Нормандии и в боях на территории нацистской Германии, сражались за окончательную капитуляцию Японии. Значительны были потери среди евреев. По данным на 1947 год, безвозвратные потери составили около 11 тысяч – 3 тысячи умерли от ран и болезней, 8 тысяч погибли в боях. Получили ранения и пропали без вести – около 40 тысяч человек. Однако есть основания считать, что эти цифры не отражают все потери в полной мере. Д-р Самюэль Кохас, директор Бюро данных о войне, считает, что среди военнослужащих-евреев число погибших на 15-20% больше, а число раненых – вдвое больше. Воины-евреи похоронены на кладбищах США, в Европе, в Африке, на Филиппинах... Есть еврейские семьи в США, которые потеряли на той войне от двух до семи сыновей. Беньямин Меирчак сообщает, что, по данным на 1947 год, воинам-евреям были вручены около 62 тысяч знаков отличия и воинской доблести. В годы войны выросла целая плеяда военачальников еврейской национальности: 26 евреев получили генеральские звания. «Помимо фронтового участия, следует отметить исключительный по значимости вклад еврейских ученых в развитие военного потенциала США, а также труд врачей-евреев на полях сражений, в госпиталях, в лабораториях, где разрабатывались новейшие медицинские средства для спасения раненых», – сообщает цитируемый мною автор.

Примеров героизма воинов-евреев не счесть. Хочется сказать об одном легендарном воине. Сержант Авраам Тадерос ушел в армию в 19 лет. Был летчиком. В годы войны он заслужил 30 знаков отличия, став «рекордсменом» среди воинов-евреев. Его бомбардировщик был сбит дважды: один раз японцами и один раз немцами. Оба раза он попадал в плен и оба раза бежал. Потопил японские авианосец и крейсер. Был высажен с десантом в оккупированную Францию для сбора данных и сотрудничества с французским Сопротивлением. Демобилизовался в возрасте 23 лет как национальный герой США.

В заключение хочется привести высказывания Рузвельта и Трумэна по поводу участия евреев в той Великой войне. «Отвага и героизм нынешнего поколения евреев украшают славное боевое прошлое евреев Америки. Я убежден, что потомки Авраама твердо верят в конечную победу добра над злом и станут свидетелями торжества нашей справедливой борьбы», – писал Рузвельт в обращении к председателю американского Союза евреев – ветеранов война в августе 1943 года. В 1947 году президент Трумэн в обращении к этому же Союзу писал: «Стремления евреев – мужчин и женщин, воевавших в рядах американской армии и павших в войне, были идентичны стремлениям всех, кто верил в идеалы Америки. Создание мира, который оправдает их веру и жертву, станет наилучшим мемориалом для увековечения их памяти».

Вилен Люлечник