Выпуск 100(175)            

Я и Виктюк. Виктюк и я.

Я целый год работал над пьесой, и, по-моему, она удалась. Всё бытовое, житейское как металлическим шомполом было скреплено ею. Меня ни в малейшей степени не беспокоило, что будет с нею потом. Ведь есть же Господь. Он выковывает галактики и затепляет деревья, выстругивает реки, вяжет кристаллы. Вкладывает дыханье в ноздри человека. Он позаботится.

Но – пьеса была окончена, и… шомпол выпал. Жизнь покрошилась. Время суток оказалось порезано на ремешки дел и забот, нескончаемо-глупых, обиходно-бытовых, утомительно-второстепенных. Я заполз в стресс. Спешно затеял новую книгу, но в лёгких моих ещё недостаточно было шариков кислорода.

А пьеса лежала cебе, отстаивалась. Её прочувствованно хвалили те, от кого ничего не зависит. Её хладнокровно отвергли два режиссера, а могли бы, подлецы, составить ей партию. Издалека потянуло унынием.

И тогда приехал Виктюк. Я видел рекламу «Мастера» в газете. И я позвонил – но не для того, чтоб заказать билет. Я искал ход к корифею.

Мила Белоблоцкая («Unicontact International»), княжески-статная и несуетная, обещала содействие. А потом в голове её родился план, восхитивший и напугавший меня.

Стресс.

Театр Виктюка второй месяц булгачился по Северной Америке. Монреальский показ, объявленный на 29 марта, был … 26-м «Мастером» нынешних гастролей.

Состав, прибывший за день до спектакля, поселили в приземистом «Тадж-Махале», что на Сент-Хуберт, в короткой асфальтовой складочке между Сент-Катрин и Мезонёв. Актёры и set-служба чуть не с дороги отправились в театр – делать рекогносцировку завтрашнего, предпоследнего «Мастера». Роману Виктюку и его директору предоставлялась обзорная экскурсия по Монреалю. Их гидом Мила Белоблоцкая назначила… меня. «Вот только не начинайте экскурсию с Вашей пьесы! - тактично обговорила она. - Пьесу оставьте на заключительную часть!».

День спустя. Спектакль.

Завитый под Есенина, круглолицый, юный, но с мощным торсом балеруна, корчится Иван Бездомный в смирительном подвале психушки. Он валяется на полу, но подбрасывает над собой прямоуголную доску ногами. Не сразу, но доходит: ах-да, это дверь. Он заперт. Находка, а?..

Фонограмма: «Эй, ямщик, гони-ка к «Яру»!» - идеально надтреснутый, невыразимо-порочный, с комнатной сипотцой, баритон. Всё понятно: Москва, нэпманская кабатчина. БЮСТалин в углу – с добрыми смеющимися глазами и красным вывалившимся языком висельника поверх бронзы.

Кто-то в белом сползает с неба на землю по замысловатой конструкции решёток. Похожие решётки возили на кумачовых грузовиках по Красной площади на советских парадах. С них свисали атлеты с великолепными грудями и шеями, изображавшие групповые композиции «Слава труду!». Но виктюковский парад пробит Крестом – неподъёмным, мечеобразным. Голгофским, надо понимать. И силуэт в белом, сползающий по Кресту, есть никто иной, как Иегошуа-га-Ноцри, оживающий после распятья.

Воланд, змеевидно-тонкий, точёно-чёрный, тоже здесь. Выходит, что они единовременны с кудрявым Иваном, колотящимся в двери темницы. Они – всегда и повсюду, во все века и времена. Иегошуа входит в образ врача, анамнестирующего Ивана, а Воланд и вовсе начитывает булгаковский текст за автора.

Стресс.

Блин, ну какой из меня гид?.. Я и города-то не знаю, хотя и прожил в нем более года. И отступать поздно.

Какие-то пару дней ещё оставались. Влёг в Интернет – «Достопримечательности Монреаля». Прочитал про Картье, Шамплена и Мезонёва, про ирокезов-гуронов. Про деревню Ошелагу на склоне горы.

Ничего не запомнил.

Сосредоточиться трудно. Мешок дел. Машину мыть-пылесосить. Не сажать же Виктюка в немытую машину, где драгоценные мои детки насорили, как в кинотеатре. Потом в банк – оплатить штрафы. Потом Гуга просил шкаф перевезти. Потом - бульон варить, детей забрать из школы. Таксовые декларации. Купить телефонный провод. До Мезонёва ли мне?

… В августе 1689 года индейцы разгромили поселение французских колонистов, убив многих из них. 1763 год памятен подписанием в Монреале документа о капитуляции Новой Франции, перешедшей во власть Великобритании. А в 1776 году Монреаль ненадолго оккупируют американцы…

Неплохо было бы и Виктюшный search запустить. А то – разговорюсь с человеком, а ничего не знаю о нем. В 1988-м смотрел «Служанки» в театре Райкина-младшего. И всё. Хотя он в Израиль приезжал каждый год. Но в Израиле я бытовал по-деревенски несуетно, отстранённо. Книгу писал три года. В город, в театры, не рвался. Мне моей долины хватало. Сурепки, соломенных охолмий, репейника, зноя.

Я совершенно забыл «Служанок». Единственное сохранившееся впечатление: поэт Евтушенко в бланжевом пиджаке через три кресла. От него радиоволны Заметности исходили. Виктюк знаменит сегодня не меньше. И слава его докатилась до моей долины.

…Желающие охватить взглядом панораму Монреаля могут подняться на смотровую площадку горы Мон-Руаяль. Но более полная картина предстанет, если вы вознесетесь на лифте высочайшего в городе небоскреба с таинственным названием “737”...

Знать бы где он, этот небоскрёб чертов!..

День спустя. Спектакль.

Появление Мастера в больничной палате у Ивана. Знаете, как Виктюк оттеняет  инаковость, неотмирность Мастера? От обратного: идиотически-сочным голоском пролетарки Сидякиной на собрании избирателей Сталинского района города Москва. Про санатории и дома отдыха, про спасибо-товарищу-Сталину. Все аплодируют Сидякиной, даже Мастер. Но – как он аплодирует! Каменно и загробно. Он не из этих аплодисментов. Что и требовалось доказать.

Далее – классический диалог Ивана и Мастера про стихи, про плохие стихи, про Понтия Пилата, и вот тут Виктюк позволяет, наконец, подышать и самому Булгакову. Он просто никак не трактует этот диалог. Отточенный текст высекает хохоток из зрителей. Но такой хохоток проступил бы во всякой постановке – даже на радиоспектакле.

Хотя… я вот сказал, что не трактует... А Воланд на что?.. Воланд, немо, как филин, присутствующий при диалоге в психушке? Снующий по жизни, беспокойно и грозно смещающийся Воланд, без устали рассекающий металлические решётки безразмерными ногами десятиборца?.. Воланд, как часть природы, Воланд, объявляюший знаменитую  («Сатана там правит бал») арию Мефистофеля, для того только, чтоб накрыть нас окончательным фарсом нашей же жизни... Ну да, а Воланд на что?.. 

Режиссерская раскованность достигает пика. Не знаю, что было в 25 предшествующих вечеров на северо-американском континенте, но tonight мы имеем дело не с булгаковской классиатурой, а со свирепым, мускулошумным бурлеском-фантазией на тему. Когда-то Юрия Любимова высекли на страницах «Правды» за тысячную долю подобной раскованности в обращении с «Пиковой дамой». Ну да всё меняется.

Стресс.

До экскурсии оставался день.

«…Конечно же, ни один турист не пропустит расположенный в центре города Виндзорский вокзал. Трудно поверить, что этот великолепный замок возведен не в средние века, а лишь в конце XIX столетия. И что любопытно - он вполне гармонично примыкает к современной архитектурной идее, воплощенной в стекле и металле небоскребов…»

Если б я еще знал, где находится этот Виндзорский вокзал. А также гостиница «Королева Елизавета», где прилюдно миловались Джон Леннон и Йоко-Оно. А также квартал Миль-Карре-Доре, где «…возвышаются и дворцы в стиле итальянского Ренессанса, и образцы архитектуры в стиле модерн, и элегантные современные особняки».

- Знаешь что, - сказал я Гуге, - ты просил, чтоб мы шкаф в моей машине перевезли. О-кей, но при одном условии: мы поедем затем в down-town, и ты покажешь мне набор его интересностей.

«…Подойдите к знаменитому дворцу Меридит на улице Пил. Приостановитесь и взгляните на резиденцию сэра Хью Аллана - могущественного финансового короля Канады. А поклонника затейливого испано-мавританского стиля очарует особняк Кларенс-Сола на проспекте Пэн».

- Хорошо,-отвечал Гуга, - обязательно поедем!..

Гуга – тоже писатель. Мы сдружились в пиццерии на Queen Mary, где работаем водителями-разнорабочими. И живет он в двух блоках от меня, и в холостяцкой его полуторакомнатке я не раз и не два находил убежище от стресса за бутылкой испанского восьмидолларового вина. Мне очень нравится выпивать с Гугой, потому что он – образованный, дивно эрудированный парень, и к тому же тостует. Наши скромно-сервированные застолья о два стакана обретают свою, знаете ли, значительность, благодаря несуетным, весомо-буквальным тостам Гуги. Если пьем за родителей, то это действительно за родителей. Пъём за детей – и им действительно прибавляется. А в последний месяц Гуга чутко тостовал за мою пьесу. Чтоб пошла, воспарила.

День спустя. Спектакль.

Есть в нём тревожная углублённость. При всей фарсовости. Она даёт о себе знать в предыстории смерти и самой смерти Михаила Берлиоза.

Интродьюсный эпизод на Патриарших прудах («…Однажды весною, в час небывало жаркого заката…»), тот, что тонко и громко раскачал читательские души в шестьдесят каком-то (первая публикация, журнал «Москва»), этот, можно сказать, парадный вход в легендарную книгу, ввинчен Виктюком в середину спектакля.

К этому времени мы уже час как в зале. Глаз попривык и к свету, и к звуку. Даже мегалостройная красота Волланда: многометровые ноги, маленькая голова, готические скулы – не внове. Булгаковский, совершенно-выструганный текст («…ежели Бога нет, то, спрашивается, кто же управляет жизнью человеческой и всем вообще распорядком на земле?.. -Сам человек и управляет!.. - Позвольте же вас спросить, как же может управлять человек…» и т.п.) вновь угрожает подмять под себя театральное действо.

И тогда происходит леденящая душу смерть Берлиоза, не того, что композитор. Решётки звучат теперь в полный голос. Потерянный Берлиоз с носовым платком на лысине бродит среди них в пустоте природ.

Ещё мгновенье тому назад они с Иваном яко беспечные Ниф-Ниф и Нуф-Нуф потешались над прозорливым Наф-Нафом-Воландом. А теперь вот бродит в посмертных своих решётках, и хрип его, исполненный ужаса и страдания, саднит космическую черноту вокруг.

Это настоящее переживание смерти. Это – простите – искусство.

Стресс.

Гугин шкаф исцарапал внутреннюю обшивку машины.

А на мойке ее отпылесосили так, что я заклялся ездить туда впредь. Особенно много мусора - крошки, мандариновые сухие корки, даже обломки игрушек – осталось под сеточкой с дисками. Я обнаружил их слишком поздно. Времени на повторную санпроцедуру не было. Накидал диски для камуфляжа, и амба.

И вообще – я устал, не выспался. Накануне вечером, дети безобразничали как назло. Путаю Мезонёва с Шамплейном. Кто из них был монах-иезуит? Когда происходила Столетняя война, отозвавшаяся и в Новом Свете? С какой улицы можно въехать на мост Картье? Еврей ли Виктюк? Улица Сен-Поль – с односторонним или двусторонним движеньем? Под каким же всё-таки соусом передать ему пьесу?.. Сколько народу проживает в Монреале?.. Единственное, что я знаю неплохо, это delivery-волость нашей пиццерии: Кот-Сент-Лук, Нотрдам-де-Грас, Декари, Кот-де-Неж, и – частично – Вестмаунт. Что будет, что будет?..

День спустя. Спектакль.

Глава вторая: Понтий Пилат.

Как происходит переброс во времени? По-виктюковски изобретательно.

Иегошуа-га-Ноцри вращает волшебную цепь над головой: выковывает галактики и затепляет деревья, выстругивает реки, вяжет кристаллы. Вкладывает дыханье в ноздри человека.

И – оказывается в рабочих покоях Понтия Пилата, страдающего танковой головной болью. Допрос. Почти реалистично. Почти радиоспектакль. От Виктюка в этой сцене – две крайне важные мелочи.

Мелочь первая – сомнанбулически Бездомный Иван в тёмном дальнем углу. При чём тут московский завитой поэтик во дворце прокуратора Иудеи, спросите вы. При том, что, по мысли Виктюка, время есть условное физическое понятие. В абсолютной же сфере Жизни – все мы современники. Трудно оспорить.

Мелочь вторая – тональность допроса. Если Понтий Пилат все-таки «играет» - горловым, посаженным на басы голосом, сведённым немощью и угрозой, то Иегошуа отчитывает свои реплики подчёркнуто без выраженья, как зомби, как нежить. Поразмышляйте, пожалуйста, самостоятельно – почему это так.

И в подтверждение условности такого понятия как «время» звучат синхронные смертные приговоры Понтия Пилата блаженному проповеднику из Галилеи и мастера завода Тютькина – врагам народа на собрании избирателей Сталинского района столицы.

Экскурсия по городу Монреалю с гг. Виктюком и Кутосовым.

Катались часов шесть. Не оконфузился, и ладно. Вручил ему пьесу при расставанье. Принял доброжелательно. Обещал одолеть за вечер. «Ну что Вы, что Вы, не торопитесь!» - лицемерно протестовал я. Сердечно пригласил меня на завтрашний спектакль.

Расстались. Они с Кутосовым направились на рекогносцировку в театр «Националь». Я – сломя голову – за детьми, оттуда в пиццерию.

День спустя. Спектакль.

Наконец, про Маргариту. Про отвратительные, тревожные, жёлтые цветы в её руках. Про тайный знак этих цветов. Усталый, закрываю глаза и просто слушаю радиоспектакль по гениальной книге. Все мысли вертятся вокруг одного: прочитал ли пьесу за вечер?

Маргарита начитывает как Татьяна Друбич: манерным, рафинированным голоском. Приоткрываю глаза – и впору зажмуриться: от белоголых, бесстыдных ног её, сквозящих сквозь драповое пальто. О, вот это уже не радио-хм-спектакль.

Мастер – дёрганный, сломленный человек. Подумаешь, книгу не напечатали! Ну и что? Не с ума же от этого сходить!? Ну конечно, на нем не висят иждивенцы, не желающие спать по ночам и разбрасывающие мандариновые корки в автомобиле!..

Тут у меня закончилась батарея, и я прекратил видеосъемку спектакля.

Остальное досматривал в охотку, как зритель, без критической сверхзадачи.

Вывод: это был не столько роман Булгакова, сколько режиссёрский конспект этого Романа. Режиссер не столько пересказывал нам сюжет «Мастера», сколько делился картиной мира.

И картина его, особенно после домашнего видеопросмотра, показалась мне зрелищной, значительной и красивой.

После.

Звонили из «Тадж-махал». Виктюк оставил для меня письмо. Я не знаю пока его содержания. Сегодня не получится, а завтра заеду.

А с другой стороны – ну что это поменяет?

«Никогда ничего не просите. Особенно у тех, кто сильнее вас. Сами придут – и предложат!» Так, по-моему, у Булгакова?

Ничего не прошу. Никто не помешает мне быть Мастером.

Борис Клетинич

Фото В. Вандаловского