Начсандив

Как-то в кругу друзей зашёл разговор о ярких впечатлениях, об историях, оставивших след в памяти. В моей долгой жизни было столько ярких впечатлений, что сразу я как-то и не нашлась. Кто-то что-то рассказывал, но постепенно разговор перешёл на другую тему...

Об одной такой истории я никогда никому не рассказывала, слишком сентиментальной она казалась. Спустя 60 лет история снова припомнилась мне, и я решила поведать о ней, хотя тема армии теперь неактуальна.

В конце октября 1941 года в городе Барыш Куйбышевской области формировалась «команда 318» - будущая 55 пехотная стрелковая дивизия. Поначалу я, выпускница 1 Московского медицинского института, была единственным врачом, и меня зачислили командиром пока несуществующего санитарного батальона, а практически я должна была вести амбулаторный приём и «снимать пробу» на кухне. В хозчасти меня снабдили коробками с валериановкой и зелёнкой – больше ничего там не оказалось. Этим я и лечила все болезни.

Эшелоны с бойцами и военной техникой приходили каждую ночь. Приезжали врачи и фельдшера, и начальник штаба («маленький майор, называли мы его между собой) посылал всех медработников ко мне. Он, как и я, не знал, что делать «с медициной»: «Вот приедет кадровый военврач на должность начсандива (начальник санитарной службы дивизии) и наведёт порядок».

Дней за 10 до отправки на фронт меня вызвали в штаб команды и представили новому начальству как временно исполняющую обязанности командира медсанбата. «Полковник Луговой, начсандив», - торжественно произнёс начальник штаба. Луговой улыбнулся, протянул мне руку и спокойно произнёс: «Просто врач. Борис Иванович». Позже он мне рассказал, что при слове «начсандив» на моём лице отразился ужас. (Я всю жизнь боялась начальства. В Москве милиционер, вошедший в подъезд, или трамвайный контролёр пугали меня, хотя никаких противозаконных деяний я не совершала и всегда покупала билет. Я и сейчас пугаюсь нашего дженитора, когда он просто обращается ко мне).

Борис Иванович Луговой не был «настоящим полковником», о каком поёт Пугачёва. Он никогда не приказывал, не любил приветствий и рапортов, был прост в обращении, внимателен к подчинённым. Наш полковник прислушивался к советам, не цеплялся к мелочам, был чрезвычайно справедливым, но неукоснительно требовательным ко всему, что касалось обслуживания раненых. Мощная внутренняя сила заставляла всех беспрекословно ему подчиняться.

В первую нашу встречу Борис Иванович подробно расспрашивал меня о положении дел «в медицине» дивизии, а поняв, что я ничего путного рассказать ему не могу, успокоил: «Ничего, мы с вами разберёмся».

В нём не была и намёка на превосходство перед младшими чинами, чувствовалась интеллигентность и доброжелательность. Внешние качества как бы подчёркивали его внутреннее содержание. Высокий, стройный, прекрасно сложенный, полковник Луговой носил военную форму с орденом «Боевого Красного Знамени» (а ведь шёл только 1941 год) с достоинством истинного офицера. Черты волевого лица не были идеальными, но умные серые глаза и тёмные волнистые волосы делали этого человека удивительно привлекательным.

Начсандив Луговой прекрасно знал своё дело. В первые дни я помогала Борису Ивановичу в его работе, конечно, только технически и была счастлива, когда избавившись от своей «командной» должности, стала просто ординатором хирургического взвода медсанбата. Начальником МСБ стал очень молодой, деловой и энергичный майор медицинской службы. На фронт дивизия отправлялась с уже полностью сформированной санитарной службой.

На фронте Борис Иванович проявил себя человеком деятельным и смелым, работал предельно много, меряя широким шагом десятки километров, чтобы посетить полки и спецподразделения дивизии. С утра до вечера он находился в полках, был в курсе дел всей подведомственной ему медицины, помогал советом и делом командирам санрот, санинструкторам стрелковых рот. Ночами, пользуясь светом осветительных ракет, Луговой шёл на передовую. Даже глубокие окопы не могли укрыть его высокую фигуру, и ему приходилось сильно пригибаться. Его интересовало и здоровье бойцов, и своевременная работа полевой кухни, и снабжение медикаментами, и удобное расположение «ровиков» (временных туалетов)… Он беседовал с солдатами и, главное, с санинструкторами рот – девчонками, делившими с бойцами все тяготы передовой.

Особым вниманием начсандива пользовался медсанбат (МСБ)– основная часть медицинской службы дивизии. Он приходил почти ежедневно, бывало, наблюдал за ходом операции нашего блестящего хирурга Георгия Петровича Петрова. Иногда Борис Иванович приходил усталый, голодный и, найдя меня, говорил: «Устрой где-нибудь поспать, чтобы меня не дёргали. И дай хоть что-нибудь поесть». Врачи МСБ спали в палатке на наскоро сколоченных нарах, спали вповалку, но в головах каждого лежал тощий вещмешок, узаконивающий место владельца. Я укладывала Бориса Ивановича на своё место и, чтобы влюблённые в полковника медсёстры не мешали ему спать, вешала на палатку записку «Луговой спит!».

Ему было 32 года. Женат. Жена-врач - тоже на фронте. Он ко всем относился ровно и не пытался завести роман с обожающими его хорошенькими сестричками.

В 1943 году в наш МСБ на должность терапевта прибыла очень милая молодая женщина, капитан медицинской службы. Стройная с копной вьющихся волос и капризным, каким-то детским выражением лица. В Москве у неё остался муж. Она ни с кем не дружила.

Наш «стойкий полковник» влюбился в эту нежную хрупкую женщину, и Леночка ответила ему взаимностью. Весь женский персонал МСБ люто завидовал ей. Это был трудный роман. Он и она мучились изменой семье. Возможно, оба не хотели этого, но …так случилось. Любовь-судьба? В каком бы подразделении ни находился Луговой, он рвался в МСБ, чтобы увидеть Леночку – «куда ни поеду, куда ни пойду, всё к ней загляну на минутку». Скрыть это нежное чувство на фронте невозможно - всё быстро становится явным, но им удавалось встречаться, уединяться. Можно сказать, всё складывалось хорошо. Но…

Зимой 1944 года наша дивизия в беспрерывных боях находилась на территории Белоруссии. И там в районе Барановичей и Коленковичей дивизию практически парализовало - обрушилась эпидемия сыпного тифа. Этого можно было ожидать, т.к. не было средств борьбы со вшивостью. Мы (я тогда уже была в 107 полку) «жарили» наши гимнастёрки на кострах: счищали ножом вшей, укрывавшихся в швах, особенно – воротников, и эти злобные насекомые потрескивали в огне, а на следующий день на внутренней поверхности воротника опять злорадно копошились. Армия была завшивлена. Дезинсекционная установка приезжала редко и не успевала обслужить всех. Надо сказать, страдали не только бойцы, но и весь командный состав. Я вспоминаю: в начале апреля нам выдали новое летнее обмундирование; я пошла в лес; разделась - а было ужасно холодно - обтёрлась кое-как снегом и оделась во всё новое, чистое, а через неделю в швах новёхонькой гимнастёрки кишели вши и их потомство. И сегодня перед глазами сыпняк – страшная болезнь, поражающая мозг. Температура у больных достигает 40-41 градуса. Больные теряют сознание, бредят. В бессознательном состоянии они могут совершать нелепые действия, в любую погоду уйти из лечебного отделения и даже погибнуть. Весной на дорогах мы обнаруживали такие трупы без признаков ранения.

Из санроты мы отвозили на повозке больных тифом в медсанбат, но это маломощное, в основном, хирургическое отделение, рассчитанное на срочные операции и эвакуацию раненых, мало что могло сделать. Две большие хирургические палатки были забиты тяжёлыми сыпнотифозными больными. Все сотрудники МСБ были переведены на обслуживание таких больных. Я умышленно не говорю «лечение», т. к. лечить таких больных было некому и нечем. Одного из двух терапевтов поразил сыпняк – Леночку. Она металась в беспамятстве, и её наголо выбритая головка казалась детской. Борис Иванович был в отчаянии. Он непрерывно связывался со штабом фронта, требовал добавочный транспорт для отправки больных в эвакогоспиталь, но присылали только по одному грузовику в день.

В тот день с грузовиком приехал Борис Иванович (Б.И.), решивший лично отвезти больных, в том числе Лену, в госпиталь. В этот период наш полк не участвовал в боях, и потому в эвакуации приняли участие все свободные врачи. Б.И. попросил меня сопровождать сыпнотифозных больных. Он собственноручно завернул Лену в одеяла и уложил в кузов вместе с другими больными. Там же поместились и мы, сопровождающие (я и фельдшер). Накануне был тёплый солнечный день, снег подтаял, а ночью грянул мороз. Дорога заледенела.

Жизнь больных держались на волоске, и Б.И. решил ехать. Сначала ехали по ровной дороге, потом она круто пошла в гору. Было видно: внизу под горой - замёрзшая речка и какая-то дорога. Шофёр дал полный газ, и машина стала медленно подниматься по обледенелой дороге. До перевала оставалось совсем немного, но грузовик вдруг забуксовал, остановился …и пополз назад. Я понимала, что сейчас у поворота машина, полная беспомощными тяжелобольными людьми, сорвётся с дороги и рухнет вниз. Меня охватил ужас. Из кабины выскочил Б.И. и крикнул: «Прыгайте из машины! Мы можем все погибнуть!», а сам, подтянувшись на руках, вскочил в кузов, поднял на руки Леночку и, цепляясь одной рукой за борт, спрыгнул на дорогу. Он упал навзничь, прижимая Леночку к себе. Затем поднялся и пошёл со своей ношей к перевалу. Мы с фельдшером и подумать не могли выпрыгнуть из машины, т.к. с нами были больные. Наш шофёр оказался ассом: у самого поворота он как-то так крутанул руль, что машина перевернулась на бок в сторону горы, и из неё посыпались больные, завёрнутые в одеяла... Шофёр, фельдшер и я стаскивали больных в одно место, прижимали их друг к другу и укутывали одеялами. «Разобравшись» с больными, я бросилась догонять Б.И., чтобы получить от него указания относительно больных, оставшихся на морозе. Я догнала его почти у перевала. Он шёл без шинели и шапки-ушанки. Сильный ледяной ветер рвал его волосы, раздувал гимнастёрку. Сапоги скользили по льду. Он шёл очень медленно, прижимая к себе свою драгоценную ношу, укутанную в одеяло и его полковничью шинель. Его каракулевая ушанка была натянута на головку Лены. Спуск оказался ещё более трудным. Я скользила в своих утеплённых газетами кирзовых сапогах 41 размера и от напряжения не ощущала холода. Б. И. сказал мне, задыхаясь, что нижняя дорога ведёт в госпиталь. Оттуда он позвонит в штаб дивизии и потребует срочно прислать машину, чтобы подобрать больных. Спустившись на шоссе, я «проголосовала», и первая же машина забрала нашего начальника, а я, скользя и падая, двинулась в обратный путь. Когда я вернулась, уже прибыла машина с бойцами. Они укладывали беспомощных больных в кузов. С естественным страхом, но благополучно мы довезли больных до госпиталя.

Через несколько дней дивизия получила пополнение и с боями устремилась на запад.

Б.И. метался на попутных машинах между дивизией и госпиталем, где лежала и уже шла на поправку Леночка. Весна уже вступила в свои права, когда Б.И. привёз её в родной МСБ - выздоровевшую, похудевшую, с чуть отросшими волосами похожую на мальчика. Теперь они уже не скрывали своей любви - все беды позади, всё складывалось хорошо.

Дивизия уверенно шла вперёд, на запад. И вдруг, как гром среди ясного неба, приказ высшего командования о переводе Б.И. на ту же должность в Польскую дивизию, воевавшую рядом с нами. Мы, медики, были ошарашены такой несправедливостью. Почему Б.И.? Почему в Польскую? А что будет с нами? МСБ лишался друга, советчика и защитника. Лена ходила с опухшими от слёз глазами. Б.И. держался спокойно, но казался растерянным. У него было двойственное отношение к этому приказу: он не сработался с комдивом Заиюльевым, устал от его придирок и давно мечтал расстаться с ним. (Начсандив административно не подчинён комдиву – у него другое армейское начальство. «Комдив не может мне приказывать, но и я не могу отменить его идиотские указания. Из-за этого происходят конфликты, - рассказывал мне Б.И. – Заиюльев хочет избавиться от меня, а я – от него». О, я не понаслышке знала, на что способен Заиюльев. Когда Б.И. «защищал» медицину, комдив возмущённо реагировал: «Мне в дивизии адвокаты не нужны!». По мере возможности начсандив Луговой игнорировал вмешательства комдива в «дела медицины»). Но предстояло расставание с Леной, и здесь ничего нельзя было изменить. Война.

Летом 1944 года Б.И. ушёл в Польскую армию. Условия там были лучше, ему даже полагалась машина, и вскоре он появился в расположении нашего МСБ на новеньком «Виллисе».

Горевала вся наша дивизионная медицина. Радовался только комдив Заиюльев, но вскоре его самого отозвали в Москву на учёбу, чего он всегда опасался. В дивизию он больше не вернулся. Дивизия ликовала. Все – и я – вздохнули с облегчением. Ушёл деспот, с непредсказуемым характером и кавказским темпераментом. На должность комдива пришёл образованный, выдержанный, интеллигентный генерал Андрусенко. Он не вмешивался в личные дела, да ему никто и не докладывал – фронтовая жена Заиюльева, врач-терапевт, беда всех врачей, доносившая мужу обо всём, что происходило в МСБ, к общей радости, уехала вместе ним. (Говорили, в Москве он её бросил и соединился с семьёй).

Б. И. часто приезжал в наш МСБ, и польская конфедератка прикрывала его уже чуть поседевшие виски. Ему очень шла польская военная форма. При встрече Б.И. и Лена сияли от счастья.

Поздней осенью 1944 года меня перевели из полка в госпиталь ППГ 4151, где мне посчастливилось поработать с замечательным хирургом С.И. Вержбицким. Я с жаром постигала секреты хирургического мастерства и уже уверенно чувствовала себя за операционным столом. Несколько раз Б.И. навещал меня в госпитале.

Война кончилась. Это стало ударом по любви двух безмерно счастливых людей. Лену демобилизовали, и она уехала в Москву, где её ждал муж. А дивизия Б.И. ушла в неизвестном мне направлении. Осенью 1945 года я с батальоном репрессированных и репатриированных ушла (пешком) в Россию.

Только через 20 лет, 9 мая 1965 года, мы увиделись с Б.И. на встрече 55 дивизии. Он был также красив и строен, но совершенно седой и какой-то уставший. Леночка не пришла. После войны Б.И. вернулся в семью, у него родились 2 сына; он был каким-то большим начальником в военном санитарном ведомстве. Мы много говорили с Б.И. Спустя некоторое время после отъезда Лены, он получил от неё письмо из Москвы: она обо всём рассказала мужу; муж простил её – и она остаётся с мужем; теперь они ждут ребёнка. Лена просила Б.И. вернуться к семье, не ломать жизнь жене. С болью, но с гордостью за Лену Б.И. сказал, что сам никогда не смог бы порвать с ней – слишком сильно и эгоистично он любил её. Наверно, правду говорят: сила слабых - в слабости сильных.

Б.И. ежегодно приезжал на наши встречи у Большого театра. Мы гуляли по Кремлю, а затем всей медицинской компанией шли ко мне, в мою большую комнату в коммунальной квартире и вспоминали войну. Иногда не верилось, что всё это происходило с нами в реальности.

В 1970 году Б.И. сказал мне, что по-прежнему любит Леночку и будет любить её всю жизнь. А в 1971-м его не стало. Он умер скоропостижно от острой сердечной недостаточности. Мне об этом из Харькова сообщил однополчанин. Любовь к Леночке умерла вместе с ним.

Надежда Оцеп

ession: